Опыты (Монтень)/ДО — Викитека

Yat-round-icon1.jpg
Опыты
авторъ Мишель Монтень, пер. В. П. Глебовой
Оригинал: фр. Essais, опубл.: 1580. — Источникъ: az.lib.ru • Текст издания: «Пантеонъ Литературы», 1891.

    Мишель де-Монтэнь. Опыты, съ біогр. автора.[править]

    Переводъ В. П. Глѣбовой.

    Мишель де-Монтэнь.[править]

    І.[править]

    Авторъ «Опытовъ» родился, какъ это самъ онъ намъ сообщаетъ, между одиннадцатью и двѣнадцатью часами утра, въ послѣдній день февраля мѣсяца 1533 года, въ замкѣ св. Михаила де-Монтэнь {Уѣздъ де-Бержеракъ, кантона д-Велинь Дордонъ.}. Его отецъ Петръ Ейкемъ былъ послѣдовательно первымъ синдикомъ города Борцо въ 1530 г., товарищемъ мэра въ 1536 г., синдикомъ во второй разъ въ 1540 г., прокуроромъ города въ 1546 г. и, наконецъ, мэромъ съ 1553 по 1556 годъ. Это былъ человѣкъ строгой честности, который тщательно заботился о «порядочности и приличіи личности и своей одежды, отличался чрезмѣрной вѣрой въ свои слова, и совѣстью и религіей, которая скорѣе склонялась къ суевѣрію, чѣмъ къ противоположной крайности» {«Опыты», кн. II, гл. 2.}. Чтобы «сблизить съ народомъ своего сына Михаила и привязать къ тѣмъ, которые нуждаются въ помощи», онъ далъ ему въ, воспріемники «личностей самаго низкаго сословія» и потомъ отправилъ съ колыбели «на воспитаніе къ одному изъ своихъ бѣдныхъ крестьянъи пріучилъ его, позднѣе, къ самому простому образу жизни», въ то же время заботясь о томъ, «чтобы воспитывать его душу съ кротостью и на свободѣ, безъ суровости и стѣсненія». Монтанъ, который даетъ намъ точныя свѣдѣнія относительно своихъ первыхъ лѣтъ жизни, разсказываетъ намъ, какъ имѣли обыкновеніе будить его при звукѣ пріятной музыки, и какъ онъ выучился по латыни «безъ розогъ и слезъ», прежде даже нежели французскому, благодаря нѣмецкому учителю, котораго его отецъ приставилъ къ нему и который говорилъ съ нимъ только на языкѣ Вергилія и Цицерона. Изученіе греческаго шло одновременно, «въ формѣ забавы и упражненія». Шести лѣтъ молодого Монтэня помѣстили въ гимназію де-Гюеннъ въ Бордо, гдѣ у него въ качествѣ учителей были самые выдающіеся ученые шестнадцатаго вѣка Николай Груиль, Гэранть, Мюрэ и Бухананъ. Въ тринадцать лѣтъ онъ кончилъ ее, и такъ какъ его семья предназначалл. его къ магистратурѣ, онъ принялся за изученіе права. Ему было тогда около четырнадцати лѣтъ; но эти первые годы молодости совершенно скрыты отъ любопытства исторіи. Все, что знаютъ въ продолженіи долгаго времени, это то, что въ 1554 г. ему дали мѣсто совѣтника при парламентѣ въ Бордо, что въ 1559 г. онъ находился въ Баръ-ле-Дюкъ со дворомъ Франца И, и что въ слѣдующемъ онъ присутствовалъ въ Суанѣ при объявленіи несовершеннолѣтія Карла IX. Какая была его роль при этихъ различныхъ обстоятельствахъ? На это невозможно отвѣта за недостаткомъ точныхъ документовъ.

    Между 556 и 1563 гг., находимъ эпизодъ очень важный въ жизни Монтэня; мы говоримъ о его связи съ Этьенномъ ла-Боэти, котораго онъ встрѣтилъ, какъ это онъ самъ говоритъ, «случайно на большомъ праздникѣ и въ большомъ обществѣ въ городѣ» {«Опыты», кн. I, гл. 27.}. Съ первой-же встрѣчи авторъ Опытовъ и авторъ Добровольнаго рабства такъ «понравились, сошлись и полюбились другу другу», что никто не былъ имъ съ тѣхъ поръ такъ «близокъ, какъ они другъ другу», и въ продолженіи шести лѣтъ, эта дружба наполняетъ сердце Монтэня, какъ потомъ воспоминаніе о ней наполняло его память, послѣ того какъ смерть разрушила союзъ друзей {Ла-Боэти умеръ 18 августа 1563 г., тридцати двухъ лѣтъ девяти мѣсяцевъ и семнадцати дней.}.

    Хотя въ своей книгѣ онъ строго порицаетъ тѣхъ, которые, противно мнѣнію Аристотеля, женятся прежде тридцати пяти лѣтъ, самъ онъ не подождалъ срока, назначеннаго Стасирскимъ философомъ, и въ 1566 г., т. е. тридцати трехъ лѣтъ, женился на Францискѣ де-ла-Шассеннъ, дочери совѣтника парламента въ Бордо {Очень мало знаютъ вообще про этотъ бракъ, который, впрочемъ, былъ счастливъ. Монтэнь, разсказывая, въ главѣ 36, кн. II, про семейную ссору, говорить, что она послужила ему поводомъ написать главу; про упрямство и крикъ. Но онъ прибавляетъ, что это единственный разъ жена дала ему тему для подобнаго предмета; что это лучшій человѣкъ изъ всѣхъ людей, и что онъ къ ней очень привязанъ. Кажется эта привязанность была искренна, такъ какъ мы узнаемъ, что онъ хранитъ супружескую вѣрность несравненно строже, чѣмъ онъ самъ ожидалъ.

    Дѣти отъ этого брака умерли въ дѣтствѣ, кромѣ Элеоноры, которая пережила отцаи во второмъ бракѣ сдѣлалась виконтессой де-Гамашъ.}. Все, что относится до его жизни въ первое время послѣ брака, неизвѣстно, какъ и занятія въ молодости. Его біографы не согласны между собой; и насколько подробно знакомитъ онъ насъ съ самыми сокровенными своими мыслями и тайнами души, настолько же онъ сдержанъ относительно всего, что касается его обязанностей, политическаго поведенія и общественныхъ связей. Званіе «gentilhome ordinaire du roi», которое онъ себѣ даетъ въ одномъ предисловіи и которое, въ свою очередь, ему даетъ Генрихъ III. въ одномъ письмѣ, которое найдутъ ниже; то, что онъ, говоритъ объ треволненіяхъ при дворахъ, гдѣ онъ провелъ часть жизни, наставленія, которыя онъ писалъ подъ диктовку Катерины Медичи для короля Карла IX, его благородна переписка съ Генрихомъ IV, — не оставляютъ, впрочемъ, ни малѣйшаго сомнѣнія относительно того участія, которое онъ принималъ въ дѣлахъ своего времени, и неопровержимое доказательство благосклонности царственныхъ особъ <испорчено>имъ въ слѣдующемъ письмѣ, которое ему написалъ Ка<испорчено> при пожалованіи ордена св. <испорчено> который былъ высшимъ знакомъ отличія французскаго дворянства", какъ это онъ самъ говорить:

    Monsieur de Montaigne, pour voа vertus et mérites, je vous ai choisi et élu an nombre des chevaliers de mon ordre, afin d'être associé avec eux, pour laquelle election vous notifier et vous bailler le collier du dit ordre, j’ai écrit présentement а mon cousin le marquis de Trans, auprès duqnel vous vous rendrez, afin de recevoir de lui le collier du dit ordre, qui] vous baillera de mapart, et ce, pour augmenter de plus en plus l’affection et bonne volonté que je vous porte, et vous donner occasion de persévérer en la dévotion que vous avez de me faire service {Пайенъ. Неизданные документы. 1850 г., ст. 47—48.}.

    Priant Dieu monsieur
    de Montaigne etc.

    Ecrit à Blois le 18 octobre 1571 {Господинъ де-Монтэнь, за наши добродѣтели и заслуги я васъ выбралъ и назначилъ въ число кавалеровъ моего ордена, для того чтобы пріобщить васъ къ намъ, благодаря коему избранію для объявленія этого и врученія цѣпи упомянутаго ордена, я написалъ моему кузену, маркизу де-Трансъ, къ которому вы явитесь, чтобы получить отъ него цѣпь упомянутаго ордена, которую онъ вамъ вручитъ отъ моего имени, и это для того, чтобы усилить любовь и доброе расположеніе, которое я къ мамъ питаю, и дать вамъ случай продолжать выказывать желаніе мнѣ служить.

    Молю Бога, господинъ де-Монтэнь и т. д. Написано въ Блоа 18-го октября 1571 г.

    Пайенъ. Неизданные документы. 1850 г., ст. 47—48.}.

    Но Лакруа дю Мэнъ, Монтэнь, по смерти своего старшаго брата, отказался отъ должности совѣтника парламента, чтобы вступить въ военную службу; между тѣмъ, если вѣрить президенту Пузье, онъ никогда не занималъ военной должности. Однако нѣкоторыя мѣста Опытовъ какъ будто показываютъ, что не только онъ вступилъ въ военную службу, но что даже принялъ участіе въ нѣсколькихъ походахъ въ рядахъ католическаго войска {Съ нѣкотораго времени, говоритъ онъ, между прочимъ, послѣ трудовъ войны, послѣ пяти или шести часовъ, желудокъ начинаетъ у меня возмущаться… Солдатъ гасконскій, говоритъ онъ еще про себя… И въ другомъ мѣстѣ: Въ числѣ трудностей войны немаловажную роль играетъ густая пыль, которая насъ окутываетъ, какъ горячими покровомъ въ продолженіи цѣлаго дня.}. Прибавимъ, что на своей могилѣ онъ изображенъ одѣтымъ въ кольчугу съ шлемомъ и наручникомъ на правой сторонѣ и со львомъ у его ногъ, что въ похоронныхъ эмблемахъ означаетъ, что покойникъ принималъ участіе въ какомъ-нибудь значительномъ военномъ дѣлѣ.

    Вѣрны или невѣрны эти предположенія, но дѣло въ томъ, что нашъ авторъ, достигнувъ тридцати восьми лѣтъ, рѣшился посвятить наукѣ и уединенію тѣ года, которые ему осталось прожить на этомъ свѣтѣ, и въ день своего рожденія, въ послѣдній день февраля мѣсяца 1571 г., онъ велѣлъ сдѣлать въ своемъ замкѣ эту философскую надпись, которая и до сихъ поръ видна {Найенъ. Новые документы. 1850. ст. 31.}:

    Anno Christi… АЕ XXXVIII pridiecalend. mart, die suo natali Mich… Mont… servi tii aulici et munerum publicorum jamdudum pertaesus se intaeg… in doctarum virginum sinu recessit, ubi quiettus et omnium securus quantilium id tandem superabit decursi multa jam plus parte spatii, si modo jam fata ducant, exiguas istas sedes et dulces latebras avitasque libertati suae tranquillitatique et otio consecravit {Въ годъ отъ Рожд. I. Хр… на тридцать восьмомъ году, наканунѣ Мартовскихъ календъ, въ день рожденія, М. де-Монтэнь, уже давно утомленный отъ рабства двора и общественныхъ обязанностей, бросился въ объятія мудрыхъ сестеръ; онъ хочетъ окончить путь на половину пройденной жизни въ спокойствіи у беззаботности, и онъ посвятилъ покою и свободѣ это привѣтливое и мирное жилище, наслѣдство предковъ. — Moнтэнь сдѣлался обладателемъ ея но смерти отца, въ 1559 году.}.

    II.[править]

    Въ эпоху, до которой мы дошли, Монтэнь былъ только извѣстенъ въ литературѣ, какъ переводчикъ и издатель. Въ 1559 г. онъ напечаталъ переводъ Естественной Теологіи Раймунда Себондскаго, предпринятый единственно по желанію отца. Въ 1571 г. онъ издалъ нѣсколько маленькихъ сочиненій ла-Боэти, и эти оба изданія, внушенныя ему сыновней любовью и дружбой, доказываютъ, что сердце развито было у него сильнѣе, нежели литературное самолюбіе. Почти съ увѣренностью можно предположить, что онъ принялся за Опыты въ первый же годъ своего удаленія отъ свѣта. «Какъ по его же признанію, говоритъ президентъ Бугье, онъ не любилъ ни охоту, ни постройки, ни садоводство, ни сельское хозяйство, и такъ какъ онъ исключительно занимался чтеніемъ и собственными размышленіями, то онъ предался удовольствію записывать свои мысли безъ всякаго порядка, и по мѣрѣ того, какъ онѣ появлялись у него въ умѣ». Эти мысли стали книгой и первая ея часть, которая должна была доставить ея автору безсмертіе, появилась въ Бордо въ 1580 году. Монтэню было тогда сорокъ семь лѣтъ; онъ страдалъ уже давно каменной болѣзнью и болѣзнью почекъ. Желаніе разсѣяться отъ страданій и надежда получить облегченіе, принимая воды, заставили его предпринять большое путешествіе въ этомъ же году. Такъ какъ описаніе этого путешествія заключаетъ въ себѣ очень интересныя подробности относительно его интимной жизни, то мы считаемъ своимъ долгомъ дать здѣсь нѣсколько выдержекъ и краткій обзоръ его.

    «Путешествіе, за ходомъ котораго мы будемъ слѣдить или просто отмѣчать его, говоритъ издатель маршрута Монтэня {Было извѣстно изъ различныхъ мѣстъ въ Опытахъ, что Монтэнь дѣлалъ довольно длинныя путешествія и былъ въ Римѣ, но не знали подробности этихъ странствій. Въ 1770 г. аббатъ Прюни, желая написать исторію Перигора, объѣзжалъ его, и, остановившись въ замкѣ Монтэнь, который принадлежалъ тогда графу Сэгюръ де-ла-Рокеттъ, потомку въ шестомъ колѣнѣ дочери нашего писателя, роясь въ сундукѣ, наполненномъ старинными бумагами. нашелъ маленькую книжку in-folio въ 178 стр., которая была ничто иное, какъ рукописный журналъ путешествія Монтэня, записанный по крайней мѣрѣ на половину исполнявшимъ обязанность секретаря и по итальянски; тамъ дѣло шло объ Италіи. Эта рукопись, разсмотрѣнная ученымъ Каппэронкье, была напечатана въ 1774 г Р. Кэрпонъ.}, не представляетъ ничего особенно интереснаго, на чемъ мы могли бы остановиться, отъ Бомонъ-на-Оазѣ до Пломбьеръ въ Лотарингіи… Нужно даже дойти до Базеля, описаніе котораго знакомитъ насъ съ его естественнымъ и политическимъ положеніемъ, также какъ и съ его минеральными водами. Переѣздъ Монтэня по Швейцаріи не безъинтересенъ; изъ него видно, насколько этотъ путешественникъ-философъ всюду принаравливается къ нравамъ и обычаямъ страны. Гостинницы, печи, даже швейцарская кухня, все ему нравится; кажется, что онъ даже часто предпочитаетъ французскимъ нравамъ и обычаямъ нравы и обычаи тѣхъ мѣстъ, по которымъ онъ проѣзжаетъ и простота и чистосердечіе которыхъ болѣе соотвѣтствовали его собственнымъ. Въ городахъ, гдѣ Монтэнь останавливался, онъ старался знакомиться съ протестантскими теологами, чтобы изучить основанія ихъ догматовъ. Онъ вступалъ даже съ ними въ споры. По выѣздѣ изъ Швейцаріи, его видишь въ Йенѣ, имперскомъ городѣ, потомъ въ Аугсбургѣ и въ Мюнхенѣ». — Онъ направился затѣмъ въ Тироль, и имъ тѣмъ болѣе остался доволенъ, что его предупреждали о неудобствахъ, которыя онъ долженъ будетъ вынести на этомъ пути, что дало ему поводъ сказать, "что онъ всю, жизнь не довѣрялъ мнѣніямъ другихъ въ разсужденіяхъ объ "удобствахъ въ чужихъ странахъ; всякій умѣетъ только наслаждаться, согласно обычаю своей деревни, и очень мало "обратилъ вниманія на предостереженія, которыя ему давали «путешественники».

    Пріѣхавъ въ Бользбнъ, Монтэнь пишетъ Францу Готманну, «что ему доставило такое удовольствіе посѣщеніе Германіи, что покидалъ онъ ее съ большимъ сожалѣніемъ, хотя и ѣхалъ въ Италію». Онъ посѣщаетъ потомъ Брюнсбль, Трентъ, гдѣ останавливается въ гостинницѣ Розы, затѣмъ Ровэръ, и тамъ жалуется, что раки начинаютъ исчезать, но что онъ вознаграждаетъ себя трюфелями на маслѣ и уксусѣ, апельсинами, лимонами и маслинами и все это по его вкусу {Путешествія. I. стр. 182.}. «Проведя безпокойную ночь, говоритъ секретарь, который писалъ подъ его диктовку, или скорѣе говоритъ онъ самъ третьему лицу, утромъ при мысли, что ему предстояло видѣть новый городъ или страну, онъ вставалъ бодрый и веселый. Я никогда не видалъ его менѣе утомленнымъ, не слыхалъ менѣе жалобъ на свои страданія; его умъ былъ такъ занятъ тѣмъ, что онъ видѣлъ на пути и дома, онъ такъ выискивалъ всѣ случаи поговорить съ иностранцами, что, я думаю, это отвлекало его боль. Когда жаловались ему на то, что онъ велъ своихъ спутниковъ по разнымъ дорогамъ и странамъ, часто возвращаясь почти туда-же, откуда выѣхалъ (что онъ дѣлалъ, получивъ совѣтъ осмотрѣть что-нибудь замѣчательное, или перемѣнивъ намѣреніе, сообразно случаю), онъ, отвѣчалъ, что онъ шелъ только туда, гдѣ находился, и что не могъ ошибиться дорогами, не имѣя другой цѣли какъ посѣщать неизвѣстныя мѣста; и что онъ не измѣнялъ своему намѣренію, лишь-бы его не видѣли опять на той-же дорогѣ, и два раза на томъ же мѣстѣ. А что карается Рима, куда стремились другіе, онъ желалъ его видѣть менѣе, нежели другія мѣста, потому что онъ былъ каждому извѣстенъ, и что у него не было слуги, который-бы не могъ дать ему свѣдѣній о Флоренціи и Феррара. Онъ также говорилъ, что ему казалось, онъ походилъ на тѣхъ, которые, читая очень веселый разсказъ или хорошую книгу, боятся скоро дойти до конца; такъ было и съ нимъ: и онъ находилъ такое большое удовольствіе въ путешествіи, что ненавидѣлъ близость того мѣста, гдѣ долженъ былъ отдохнуть».

    Изъ этихъ выдержекъ видно, что Монтэнь путешествовалъ, какъ писалъ, съ полной свободой и съ полнымъ удобствомъ, безъ опредѣленнаго плана и слѣдуя всегда «разными извилистыми путями». Хорошія гостинницы, мягкія постели, красивые виды всюду привлекаютъ его вниманіе; и въ своихъ замѣчаніяхъ насчетъ людей и вещей, онъ главнымъ образомъ останавливается на практической сторонѣ. Его постоянно занимаетъ забота объ его здоровьѣ: такимъ образомъ въ Венеціи, «которую онъ находить такой, какъ онъ себѣ представлялъ, и немного менѣе прекрасной», онъ подробно разсказываетъ читателю, что у него были колики, и что послѣ ужина вышло два большихъ камня. Выѣхавъ изъ Венеціи, онъ послѣдовательно посѣщаетъ Феррару, Ровиго, Падую, Болонь («гдѣ наслаждается коликами»), Флоренцію и т. д., и вездѣ, гдѣ онъ останавливается, непремѣнно, прежде чѣмъ сойти съ лошади, посылаетъ нѣсколькихъ слугъ «осмотрѣть всѣ гостиницы, припасы и вина, и познакомиться съ условіями, чтобы выбрать лучшія». Онъ находитъ флорентійскихъ женщинъ самыми красивыми женщинами въ мірѣ, но несравнимо менѣе доволенъ говядиной, "которой на половину менѣе, "чѣмъ въ Германіи, и которая далеко не такъ хорошо «приготовлена. Подаютъ безъ шпека и тамъ и тутъ, но въ „Германіи она лучше приправлена, и соусы и супы разнообразнѣе“. Онъ замѣчаетъ, между прочимъ, что стаканы необыкновенно малы, и что вина имѣютъ „небольшую сладость“. Пообѣдавъ у великаго герцога, Монтэнь снова пускается въ путь, продолжая бродить по странѣ „некрасивой, холмистой, полной расщелинъ, на которой невозможно пройти войску“, и достигаетъ Рима въ послѣдній день ноября мѣсяца, въѣхавъ черезъ ворота del Popolo. Онъ помѣстился сначала въ гостинницѣ Медвѣдя, но потомъ за двадцать экю въ мѣсяцъ нанялъ у испанца три прекрасно меблированныхъ комнаты, который за эту цѣну предоставилъ въ его распоряженіе и огонь своей кухни. То, что его всего болѣе сердило въ вѣчномъ городѣ, это встрѣчать на каждомъ шагу французовъ, которые здоровались съ нимъ на родномъ нарѣчіи; но за исключеніемъ этого неудобства, ему здѣсь все очень нравилось, и во время этого перваго посѣщенія, онъ пробылъ цѣлые пять мѣсяцевъ. Умъ его, весь пропитанный классическими воспоминаніями, не могъ не испытывать глубокаго впечатлѣнія при видѣ римскихъ развалинъ, и это выразилось въ слѣдующихъ великолѣпныхъ строкахъ, написанныхъ въ его „Дневникѣ Путешествія“:

    „Онъ говорилъ, что отъ всего Рима осталось только небо, подъ которымъ онъ находился и гдѣ было его жилище, что всѣ его знанія объ немъ были отвлеченныя и созерцательныя, въ которыхъ не было ничего, что подлежало-бы области чувствъ; что тѣ, которые говорили, что видны были по крайней мѣрѣ развалины Рима, говорили слишкомъ много, такъ какъ развалины такой страшной махины заставили-бы болѣе чтить и уважать ея память — то была только ея могила. Міръ, врагъ его долгаго владычества, разрушилъ и раздробилъ, во первыхъ, всѣ части этого чуднаго тѣла, и такъ какъ Римъ, хотя окончательно мертвый, обезображенный и обезсиленный, внушалъ ему все-же ужасъ, міръ засыпалъ даже его развалины. Судьба сохранила эти маленькіе признаки его развалинъ, которыя виднѣются надъ его гробомъ, для свидѣтельства о его безконечномъ величіи, которое вполнѣ уничтожить не могли столько вѣковъ, не могъ уничтожить заговоръ цѣлаго міра, не разъ повторенный на его погибель. По вполнѣ правдоподобно, что эти обезображенные члены были менѣе всего замѣчательны, и что ярость враговъ безсмертной славы побудила преждѣ всего разрушить все самое красивое и самое замѣчательное; что зданія этого незаконнорожденнаго Рима, который связывали съ этими лачугами, хотя настоящимъ вѣкамъ было отчего прійти въ восторгъ“, должны были ему собственно напомнить тѣ гнѣзда, которыя воробьи и ласточки прилѣпляютъ во Франціи къ сводамъ и стѣнамъ церквей и которыя Гугеноты разрушали. Боялся онъ еще и того, при видѣ пространства, которое занимаетъ эта могила, чтобы ея не узнали вполнѣ, и чтобы мѣсто погребенія не было-бы еще большею частью засыпано. Что отъ одного этого вида, какъ эти жалкіе отбросы, напр. куски черепицы и разбитые горшки образовали груду такой необычайной величины, что она равняется по высотѣ и ширинѣ нѣсколькимъ естественнымъ горамъ {Она составляетъ нынѣ такъ называемую гору Тестасэ, monte Testaceo.} (такъ какъ онъ сравнивалъ ее съ mote de Gurson, {Въ Перигорѣ.} и считалъ ее двойной ширины), „можно было заключить, что то было нарочитое повелѣніе судьбы, чтобы дать понять міру иго заговоръ противъ славы и первенства этого города — новымъ и необычайнымъ свидѣтельствомъ“ его величія. Онъ говорилъ, что не могъ допустить, принявъ во вниманіе такое малое пространство и мѣсто, которое занимаютъ каждый изъ семи холмовъ, и именно самые знаменитые — Палатинскій и Капитолійскій, чтобы Римъ заключалъ такое большое количество зданій. Посмотрите только, что остается отъ храма Мира, вдоль по Forum Romanum, до сихъ поръ видишь постепенное разрушеніе, подобно большой горѣ, разбитой на нѣсколько страшныхъ скалъ; кажется, два такихъ зданія могли-бы занять все пространство Капитолійскаго холма, гдѣ находились еще двадцать пять или тридцать храмовъ, кромѣ нѣсколькихъ частныхъ домовъ. Но, на самомъ дѣлѣ, предположенія, которыя дѣлаютъ по поводу описанія этого города, представляются неправдоподобными, ибо его планъ необычайно измѣнился въ формѣ, такъ какъ нѣкоторыя изъ этихъ небольшихъ долинъ засыпаны, именно въ самыхъ низменныхъ мѣстахъ: напримѣръ мѣсто, гдѣ находится Velabrum, который, благодаря своему низкому положенію, принималъ стоки города и имѣлъ озера, такъ возвысилось среди холмовъ, сравнительно съ другими естественными, которые стоятъ кругомъ, и все это сдѣлалось отъ кучи и груды развалинъ большихъ зданій, да и Monte Savello ни что иное, какъ развалина одной изъ частей театра Marcellus. Онъ полагалъ, что древній Римлянинъ не узналъ-бы расположенія своего города, если-бы увидалъ его. Часто случалось, что, разрывая глубоко землю, наталкивались на верхнюю часть очень высокой колонны, которая „еще стояла во весь ростъ внизу. Для домовъ не ищутъ другого фундамента, какъ старыя лачуги или своды, которые видны подъ всѣми погребами. Но даже на обломкахъ старыхъ зданій въ томъ видѣ, какъ ихъ раскинула судьба, когда они разсыпались, они поставили свои новые дворцы, точно на большихъ обломкахъ твердыхъ и крѣпкихъ скалъ. Легко видѣть, что многія улицы болѣе чѣмъ на тридцать футовъ ниже настоящихъ“.

    Какой-бы онъ ни былъ порою скептикъ въ своихъ книгахъ, Монтэнь, во время пребыванія въ Римѣ, показывалъ большое уваженіе къ церкви; онъ просилъ чести быть допущеннымъ поцѣловать ногу у св. отца, Григорія XIII, и первосвятитель увѣщевалъ его продолжать и показывать преданность, которую онъ всегда имѣлъ къ церкви и въ своемъ служеніи французскому королю».

    Послѣ того, говоритъ издатель путешествія, Монтэнь проводилъ все свое время въ Римѣ въ прогулкахъ пѣшкомъ и верхомъ, въ посѣщеніяхъ всякаго рода {Путешествія, предварительное разсужденіе, ст. 84 и слѣд.}. Церкви, ложи даже процессіи, проповѣди, потомъ дворцы, виноградники, сады, общественныя увеселенія, масляничныя и т. д. — онъ ничего не оставилъ безъ вниманія: онъ видѣлъ обрѣзаніе еврейскаго ребенка, и описываетъ всю церемонію во всѣхъ подробностяхъ Въ ложахъ св. Сикста онъ встрѣчаетъ Московскаго посла второго, котораго видѣлъ Римъ со времени Павла III; этоті посланникъ имѣлъ грамоты отъ своего двора къ Венеціи, адресованныя великому губернатору его милости Московскій дворъ имѣлъ тогда такъ мало сношеній съ другими государствами Европы, и тамъ были такъ мало свѣдущи что думали, что Венеція принадлежала къ папскимъ владѣніямъ.

    Изъ всѣхъ подробностей его пребыванія въ Римѣ, своеобразнѣе другихъ та, которая касается цензуры его Опытовъ.

    Правитель Священнаго дворца передалъ ему его Опыты, исправленные, согласно мнѣнію ученыхъ монаховъ. «Онъ самъ могъ судить объ нихъ, сказалъ онъ ему только при посредствѣ одного французскаго монаха, ибо не понималъ совсѣмъ нашего языка, — говорить Монтэнь, и онъ такъ удовлетворился моими оправданіями, которыя я ему давалъ относительно каждой статьи, которую онъ порицалъ по внушенію этого француза, что отдалъ на мою совѣсть передѣлать то, что я найду въ нихъ дурного. Я, напротивъ, умолялъ его согласиться съ мнѣніемъ того, который имъ осужденъ, сознаваясь въ нѣкоторыхъ вещахъ, какъ напр. въ потребленіи слова судьба, въ упоминаніи еретическихъ поэтовъ, въ оправданіи Юліана и въ порицаніи того, что тотъ, кто молился, не былъ избавленъ отъ дурныхъ наклонностей на это время; Item, въ томъ, что считаю жестокостью все то, что не влекло за собой просто смерть; Item, что нужно было учить ребенка все дѣлать, и въ другихъ подобныхъ вещахъ; что это было мое мнѣніе и что я написалъ эти вещи, не считая ихъ заблужденіями. Другимъ я отрицалъ, что исправитель понялъ мою мысль. Выше названный маэстро, который ловилъ человѣка, очень меня извинялъ, и хотѣлъ мнѣ дать почувствовать, что онъ не былъ совсѣмъ согласенъ съ этимъ исправленіемъ, очень остроумно защищалъ меня, въ моемъ присутствіи, противъ другого, который тоже итальянецъ, нападалъ на меня».

    Вотъ что произошло во время объясненія, которое Монтэнь имѣлъ у правителя священнаго дворца по поводу цензоровъ его книги; но когда передъ своимъ отъѣздомъ изъ Рима, Онъ прощался съ этимъ прелатомъ и его товарищемъ, съ нимъ иначе заговорили. «Они начали меня просить, говоритъ онъ, не обращать никакого вниманія на цензуру моей книги, относительно которой другіе французы предупредили ихъ, что тамъ находилось нѣсколько нелѣпостей, прибавивъ, что они уважали мое намѣреніе, и любовь къ церкви, и мое знаніе, и такъ много ожидали отъ моей откровенности и совѣсти, что возлагали на меня самого вычеркнуть изъ моей книги, когда я захочу ее печатать, то, что я въ ней найду слишкомъ вольнаго, и между прочимъ, слово судьба. (Мнѣ казалось, я ихъ оставилъ очень довольными мной). Чтобы извиниться въ томъ, что они такъ тщательно просмотрѣли мою книгу и осудили въ ней кое-что, сослались на нѣсколько книгъ нашего времени, написанныхъ кардиналами и духовными лицами, пользующимися очень хорошей славой, запрещенныхъ за нѣсколько такихъ недостатковъ, которые отнюдь не затрогивали добраго имени ихъ автора, ни сочиненія въ цѣломъ: просили меня помочь церкви своимъ краснорѣчіемъ (это ихъ собственныя учтивыя слова) и остаться съ ними въ этомъ спокойномъ и мирномъ городѣ вдали отъ волненій».

    Передъ отъѣздомъ изъ Рима, Монтэнь получилъ званіе римскаго гражданина, что очень польстило ему и, посѣтивъ Тиволи, онъ направился въ Лорэтъ, и, останавливаясь поочередно въ Алконѣ, Фапо, Урбино, пріѣхалъ въ началѣ мая 1581 г. въ Bagno della villa, гдѣ расположился, чтобы пить воды. «Тамъ, говоритъ издатель путешествія, онъ рѣшился остановиться и принимать воды (самымъ аккуратнымъ образомъ) только по личному усмотрѣнію. Онъ говоритъ только о своемъ режимѣ, о постепенномъ дѣйствіи водъ на него, какъ онъ ихъ пьетъ каждый день: однимъ словомъ, онъ не пропускаетъ ни малѣйшей подробности, относящейся до ежедневнаго дѣйствія водъ и душъ на него. Не дневникъ путешественника читаешь далѣе; но записки больного, внимательнаго ко всѣмъ дѣйствіямъ лѣкарства, которое онъ принимаетъ, въ малыхъ незначительныхъ проявленіяхъ его вліянія на него, и на его настоящее положеніе: однимъ словомъ, это очень подробный отчетъ, который онъ, какъ будто, отдаетъ своему врачу, чтобъ извѣстить его и получить его мнѣніе насчетъ послѣдствій его помощи. Правда, что Монтэнь, предаваясь этимъ скуднымъ подробностямъ, предупреждаетъ, что: такъ какъ онъ прежде раскаивался въ томъ, что не писалъ болѣе подробно о другихъ водахъ, что могло бы ему служить руководствомъ и примѣромъ для всѣхъ тѣхъ, которыхъ онъ увидалъ-бы впослѣдствіи, то, на этотъ разъ, онъ хочетъ распространиться объ этомъ предметѣ и писать обстоятельно»; но для насъ лучшимъ объясненіемъ служитъ то, что онъ писалъ только для себя. Однако и здѣсь можно встрѣтить черты, которыя рисуютъ нравы странъ. Большая часть этого мѣста, которое длинно, т. е. все его пребываніе на этихъ водахъ, и остатокъ его дневника до перваго города, гдѣ, возвращаясь во Францію, онъ находитъ, что говорятъ по-французски, онъ написалъ по итальянски, потому что хотѣлъ упражняться въ этомъ языкѣ.

    Такое мелочное и постоянное вниманіе Монтэня къ своему здоровью, къ себѣ самому, могло-бы возбудить подозрѣніе въ страхѣ смерти, который переходитъ въ малодушіе. Мы скорѣе думаемъ, что это была боязнь камнесѣченія, операціи, которой тогда всѣ боялись, и которая справедливо была ужасна въ то время, или быть можетъ, думалъ онъ, какъ этотъ греескій поэтъ, изреченіе котораго приводится Цицерономъ: «Я не хочу умирать, но мнѣ было-бы безразлично быть мертвымъ». Впрочемъ, предоставимъ ему самому объясниться на этотъ счетъ: "Было-бы слишкомъ много малодушія и слабости съ моей стороны, еслибъ увѣренный въ томъ, что я снова буду «находиться въ опасности погибнуть, такимъ образомъ {Отъ камня или песка.}, и смерть грозитъ мнѣ ежеминутно, я бы не сдѣлалъ ни малѣйшаго усилія, прежде нежели это случится, перенесть ее безъ жалобъ, когда наступитъ время, потому что разумъ предписываетъ намъ весело принимать то хорошее, которое Господу „угодно намъ ниспослать. А единственное средство, единственное правило и единственная возможность избавиться отъ тѣхъ бѣдствій, которыя осаждаютъ со всѣхъ сторонъ человѣка, какія бы онѣ не были, это рѣшиться терпѣть ихъ по человѣчески, или мужественно и быстро прекратить ихъ“.

    Онъ былъ тогда на водахъ della Villa, когда 7 сентября 1581 г. узналъ по письму изъ Бордо, что его избрали 1 августа мэромъ этого городка. Это извѣстіе ускорило его отъѣздъ, изъ Луккъ онъ поѣхалъ въ Римъ. Онъ еще разъ остановился здѣсь, и тутъ то получилъ письмо синдиковъ Бордо, которые извѣщали его объ избраніи въ мэры этого города и приглашали вернуться какъ можно скорѣй. Онъ выѣхалъ отсюда, сопровождаемый молодымъ д’Эстиссакомъ и нѣсколькими другими, которые проводили его довольно далеко, но изъ которыхъ ни одинъ не послѣдовалъ за нимъ, даже его спутникъ». Монтэнь, возвращаясь во Францію, проѣхалъ черезъ Падую, Миланъ, Монъ-Сени и Шамбери; оттуда отправился въ Ліонъ, и не замедлилъ вернуться въ свой замокъ, послѣ семнадцати мѣсяцевъ и восьми дней отсутствія.

    III.[править]

    Мы только что видѣли, что во время его пребыванія въ Италіи, авторъ Опытовъ былъ назначенъ мэромъ Бордо. "Граждане Бордо, говоритъ онъ, избрали меня мэромъ своего города въ то время, какъ я находился вдали отъ Франціи, и еще дальше отъ подобной мысли; я отказывался, но мнѣ объявили, что я поступалъ дурно, повелѣніе короля тоже было противъ этого. Вотъ письмо, которое Генрихъ III написалъ ему по этому случаю:

    Monsieur de Montaigne, pour ce que j’ay en estime grande vostre fidielté et zélée dévotion à mon service, ce m’а esté plaisir d’entendre que vous ayer esté esleu maior de ma ville de Bourdeaulx, ayant eu très agréable et confirmé ladicte eslection et i’an’ant plus yollonticz qu' i а esté faite sans brigue et en vostre lointaine absense: à l’occasion de quoy mon intention est, et vous ordonne et enjoincts bien expressément que sans delay ni excuse reveniez au pins tost que la présente vous sera rendue, faire le deu et le service de la charge ou vous avez esté si légitimement appelé. Et vous ferez chose qui me sera très agréubl, et le contraire me déplairoit grandement, priant Dieu, monsieur de Montaigne, qu’il vous ayt en за saincte garde. — Escript de Paris le XXV-e jour de novembre mil cinq cent quatre vingt ung.

    Henry.

    Внизу:

    А Monsieur de Montaigne, chevalier de mon ordre, gentilhomme ordinaire de ma chambre, estant de présent à Rome {Господинъ де-Монтэнь, глубоко цѣня вашу вѣрность и вашу ревностную преданность на моей службѣ, для меня было удовольствіемъ узнать, что вы были выбраны мэромъ моего города Бондоньѣ большою радостью утверждаю я вышеназванное избраніе, и тѣмъ охотнѣе, что оно было безъ происковъ и въ вашемъ далекомъ отсутствіи, вслѣдствіе чего это и мое желаніе, и я приказываю и повелѣваю, чтобы безъ замедіеній ни отговорокъ вы бы возвращались какъ можно скорѣе, послѣ того какъ это вамъ будетъ передано, дабы исполнить долгъ и обязанность службы, куда вы такъ законно призваны. И вы сдѣлаете мнѣ очень пріятное, и противное меня сильно огорчило-бы. Молю Бога, господинъ де-Монтэнь, чтобы Онъ васъ сохранилъ подъ Своимъ Святымъ Покровомъ.

    Писано въ Парижѣ въ XXV день ноября мѣсяца тысяча пятьсотъ восемьдесятъ перваго года.

    Генрихъ.

    Внизу: Господину кавалеру моего ордена и т. д.

    Это письмо, найденное М. Бюшонъ въ архивахъ въ Бордо, было на печатано впервые въ 1831 г. См. Пайека. Неизданные документы, и пр., стр. 27—28. 1847 г.}.

    Монтэнь въ этой новой должности, самой важной во всей провинціи, остался вѣрнымъ этому правилу: «что не нужно жалѣть при исполненіи обязанности, которую вы на себя берете, ни вниманія, ни труда, ни словъ, и пота и крови, въ случаѣ необходимости». Поставленный между двумя крайними партіями, всегда готовыми броситься другъ на друга, онъ показалъ себя на практикѣ тѣмъ, что былъ въ своей книгѣ «другомъ благоразумныхъ и умѣренныхъ людей». Терпимый по природѣ и по убѣжденію, онъ принадлежалъ, какъ и всѣ великіе умы шестнадцатаго вѣка, къ той партіи политиковъ, которые желали улучшать, а не разрушать, и про него можно было сказать, то же, что онъ самъ сказалъ про Ла-Боэти: «Что у него въ душѣ глубоко запечатлѣлись правила повиновенія и святого соблюденія закона, среди которыхъ онъ родился… Желавшій мира своей странѣ, врагъ волненій и новшествъ своего времени, онъ скорѣе употребилъ-бы свое знаніе на ихъ искорененіе, чѣмъ помогъ имъ чѣмъ-нибудь, что могло-бы имъ дать новую силу». Такова была его программа управленія; онъ главнымъ образомъ старался поддержать миръ между различными религіозными партіями, которыя раздѣляли тогда городъ Бордо, и послѣ двухлѣтнихъ трудовъ, его благодарные соотечественники снова избрали его на эту же должность въ 1683 г. на другое двухлѣтіе. По истеченіи этого срока, онъ справедливо могъ сказать, «что онъ не оставлялъ за собой ни злобы, ни ненависти» {Убивали тогда другъ друга за догматическія убѣжденія, вынесенныя изъ школы, и которыя никогда не должны были-бы переступать ея порога, когда Монтэнь послалъ предложить современникамъ убѣжище, гдѣ онъ нашелъ миръ. — Философское сомнѣніе. Не нападая прямо на споры, причину долгихъ бѣдствій, онъ старался отнять у нихъ смертельную жестокость, ведя противъ нашихъ достовѣрностей симпатичную и игривую войну. Чѣмъ больше Монтэнь слышалъ, какъ повторяли: «Вѣрь или умирай», тѣмъ болѣе онъ находилъ мудрое сомнѣніе. Одни неистовства, современниковъ — причина крайности его скептицизма… Когда всюду собирали войска, онъ старался хоть нѣсколькихъ сдѣлать мудрыми. Онъ исполнялъ обязанность мэра Бордо въ продолженіи четырехъ бурныхъ лѣтъ, и его заботы дали ему возможность наслаждаться самымъ дорогимъ, что тогда было — нейтральностью… Ла-Кретелль.}.

    Среди заботъ о своемъ управленіи, Монтэнь не переставалъ «перелистывать книги», и его Опыты, первая часть которыхъ появилась въ 1580 г., увеличивались постоянно новыми главами. Два новыхъ изданія вышло въ 1582 и въ 1587 г., и въ это-же время авторъ исправлялъ свою первую работу, и написалъ часть третьей книги. Чтобы самому представить на судъ общества свое произведеніе, такимъ образомъ пополненное, онъ отправился въ Парижъ, и новое изданіе появилось въ 1588 г. Его пребываніе въ столицѣ было на этотъ разъ довольно продолжительнымъ и къ этому времени относится его знакомство съ мадемуазель де-Гурнэ. Обладая дѣятельнымъ и любознательнымъ умомъ, и въ особенности тѣмъ, что рѣдко встрѣчается у ученыхъ женщинъ, умомъ положительнымъ и здравымъ, мадемуазель де-Гурнэ еще ребенкомъ была увлечена этимъ великимъ теченіемъ шестнадцатаго вѣка, который всѣхъ направлялъ къ преніямъ, учености и наукѣ. Она выучилась по латыни безъ учителя, и когда восемнадцати лѣтъ ей нечаянно попались въ руки Опыты, «она пришла въ восторгъ». Узнавъ, что авторъ въ Парижѣ, она покинула замокъ де-Гурнэ, чтобы увидать его. Мы ничего лучшаго не можемъ сдѣлать по поводу этого симпатичнаго путешествія, какъ повторить здѣсь подлинныя слова Паскье: «Эта дѣвушка, которая принадлежитъ къ нѣсколькимъ знатнѣйшимъ дворянскимъ родамъ Парижа, рѣшила никогда не имѣть другого мужа, кромѣ своей чести, обогащенной чтеніемъ хорошихъ книгъ и въ особенности Опытовъ де-Монтэня, котораго, когда онъ пріѣхалъ на долго въ 1588 г. въ городъ Парижъ, она нарочно посѣтила, чтобы познакомиться съ нимъ лично. Мадемуазель де-Гурнэ вмѣстѣ съ матерью повезла его даже въ свой замокъ де-Гурнэ, гдѣ онъ оставался во время двухъ или трехъ посѣщеній, три мѣсяца, и былъ принятъ насколько можно было желать лучше».

    Начиная съ этого времени, она назвала себя духовною дочерью Монтэня, имя простое и трогательное, которое доставитъ ей возможность. Жить въ памяти людей въ теченіи многихъ вѣковъ скорѣе, чѣмъ ея стихи и сочиненія.

    Монтэнь, покидая Парижъ, остановился на нѣсколько дней въ Влоа, во время засѣданія тамъ государственныхъ чиновъ. Какую роль игралъ онъ въ этомъ знаменитомъ собраніи? Мы не вѣдаемъ; знаемъ только, что ему поручено было королемъ баварскимъ войти въ переговоры съ герцогомъ Гизомъ. Все, что соприкасается съ его политической жизнью, почти неизвѣстно, и можно только заключить изъ одного мѣста записокъ де-Ту, что онъ пользовался довѣріемъ высочайшихъ особъ своего времени. Де-Ту, который зоветъ его «открытымъ человѣкомъ, врагомъ всякаго стѣсненія», передаетъ, что гуляя однажды съ нимъ и Паскье по двору замка де-Блоа, онъ слышалъ, какъ тотъ высказалъ нѣсколько замѣчательныхъ сужденій относительно современныхъ событій, и прибавляетъ, что онъ съ самаго начала предвидѣлъ, что волненія во Франціи могутъ окончиться только со смертью герцога де-Гиза, или короля Наварскаго. Онъ такъ хорошо понялъ намѣреніе этихъ принцевъ, (явь говорилъ де-Ту, что король Наварскій былъ-бы готовъ принять католицизмъ, если-бы не боялся быть оставленнымъ своей партіей, и что, съ своей стороны, герцогъ де-Гизъ не чувствовалъ большого отвращенія отъ Аугсбургскаго исповѣданія, наклонность къ которому внушилъ ему его дядя, кардиналъ Лотарингіи, если-бы не существовала для него опасность покинуть римскую Церковь. Моптэню было-бы легко играть важную роль въ дѣлахъ своей страны и создать себѣ видное политическое положеніе, но онъ остался вѣренъ своему правилу: Otio et libertati, и спокойно вернулся къ себѣ писать главу о неудобствѣ величія..

    Автору Опытовъ было тогда пятьдесятъ пять лѣтъ; болѣзнь, которая его мучила уже нѣсколько лѣтъ, только обострялась, а между тѣмъ, онъ читалъ, размышлялъ и продолжалъ писать. Онъ употребилъ 1589, 1590, 1591 года, чтобы сдѣлать новыя добавленія къ своей книгѣ, и въ этомъ приближеніи старости, могъ еще надѣяться на счастливые дни, когда совершенно неожиданно заболѣлъ язвой языка. Паскье, который оставилъ намъ нѣкоторыя подробности объ его послѣднихъ минутахъ, разсказываетъ, «что онъ прожилъ три дня въ полномъ сознаніи, не имѣя возможности произнести ни слова; вслѣдствіе чего онъ былъ принужденъ прибѣгать къ перу, чтобы выразить свои желанія. И чувствуя приближеніе смерти, онъ попросилъ свою жену посредствомъ записочки позвать нѣсколькихъ дворянъ, своихъ сосѣдей, чтобы проститься съ ними. Когда они пришли, онъ велѣлъ отслужить у себя въ комнатѣ обѣдню; и въ то время, какъ священникъ дошелъ до возношенія Corpus Domini, этотъ несчастный страдалецъ вдругъ приподнялся на постели, сложивъ руки, и съ этимъ вмѣстѣ отдалъ Богу духъ, который служилъ чуднымъ зеркаломъ его внутренней души {13 сент. 1592 г. — См. о его смерти Избранныя сочиненія Этьенна Паскье, изд. Л. Фюжеръ Парижъ, 1849, in-18, т. 11, стр. 396 и слѣд. „Я люблю, уважаю и почитаю его память, говоритъ онъ, въ одномъ изъ своихъ писемъ сожалѣю-же и болѣе, чѣмъ кто-либо другой, а что касается его Опытовъ (которые я зову образцовымъ произведеніемъ), нѣтъ книги, которую я такъ часто имѣлъ-бы въ рукахъ. Я всегда нахожу въ ней что-нибудь, что меня удовлетворяетъ. Это второй Сенека на нашемъ языкѣ. Біографы Монтэня не согласны насчетъ дня его смерти; одни полагаютъ, что это было 13 сентября, другіе 15-го. Слѣдуя вѣрному замѣчанію Пайена, нужно повѣрить числу, выставленному на памятникѣ, гдѣ читается: Obiit anno salutie cio. 10. VIII idib sept. Сентябрь мѣсяцъ былъ по римскому календарю однимъ изъ тѣхъ, гдѣ nones совпадали съ 5-мъ, и слѣдовательно иды съ 13; поэтому безспорно Монтэнь умеръ 13 сентября, и принимая во вниманіе десять дней урѣзанныхъ въ 1582 г. папой Григоріемъ XIII, находимъ, что онъ жить 59 лѣтъ 6 мѣсяцевъ и 3 дня. См. Пайенъ, Неизданные документы 1847, стр. 29 и 30 примѣч.}.

    Спустя нѣсколько мѣсяцевъ послѣ смерти Монтэня, его останки были перенесены въ церковь коммандорства св. Антонія въ Бордо, гдѣ вдова его воздвигла ему памятникъ. Церковь коммандорства принадлежитъ теперь гимназіи, а въ часовнѣ налѣво, до сихъ поръ, видѣнъ его надгробный памятникъ съ его статуей въ военномъ мундирѣ. Этотъ памятникъ былъ возобновленъ въ 1803 году заботами одного изъ потомковъ маркиза де-Монтэнь.

    При извѣстіи о смерти автора Опытовъ, мадемуазель де-Гурнэ поспѣшила выѣхать въ Гюеннъ съ матерью, чтобы принести утѣшеніе вдовѣ и дочери духовнаго отца. Госпожа де-Монтэнь передала ей во время этого путешествія дополненный и исправленный экземпляръ Опытовъ, и на основаніи его-то, Марія де-Гурнэ выпустила въ свѣтъ въ первый разъ въ 1595 году полное изданіе этой безсмертной книги.

    IV.[править]

    Изложивъ, насколько мы могли точнѣе, различныя событія изъ жизни автора Опытовъ, мы могли-бы, что уже не разъ было сдѣлано, попытаться дать очеркъ его характера и оцѣнку его генія. Но мы думаемъ, что наше личное мнѣніе мало интересовало-бы общество, и что такъ какъ Монтэнь позаботился самъ себя описать, то мы были-бы нескромны, ставъ между читателемъ и имъ. Оттого мы не выйдемъ, какъ и до сихъ поръ это дѣлали, изъ нашей роли пересказчика, потому что мы прежде всего желаемъ давать факты, а не фразы, и ограничимся какъ для критики, такъ и для похвалы, приведеніемъ въ краткихъ чертахъ различныхъ сужденій, которыя, начиная съ шестнадцатаго вѣка и кончая нашими днями, были произнесены объ авторѣ Опытовъ. Эти сужденія настолько многочисленны, что нужно было-бы нѣсколько томовъ, чтобы привести ихъ всѣ; мы-же будемъ принуждены сдѣлать быстрый обзоръ.

    Кажется, что первыя изданія Опытовъ были приняты довольно холодно, такъ какъ, какъ-бы ни была велика смѣлость ума шестнадцатаго вѣка, эта книга заключала въ себѣ столько вольныхъ вещей, и такъ сказать неслыханныхъ, такую глубокую оригинальность и такую подвижность мыслей, что общество было совершенно ошеломлено. Впрочемъ, Монтэнь не принадлежалъ къ крайнимъ партіямъ, а это всегда составляло большое препятствіе къ быстрому успѣху; кромѣ того, онъ говорилъ отъ имени здраваго смысла, отъ имени терпимости и умѣренности, и какъ всѣ тѣ, которые говорили подобныя вещи, ему сначала стоило нѣкотораго труда заставить согласиться съ собой; потому что, чтобы толпа васъ слушала, нужно льстить ея предразсудкамъ и страстямъ. Сначала только нѣсколько избранныхъ умовъ поняли все, что было глубокаго въ этомъ безпримѣрномъ до сихъ поръ произведеніи, и ІостъЛипсъ съ перваго раза поставилъ автора выше семи мудрецовъ Греціи. Этотъ знаменитый полиграфъ былъ тогда верховнымъ властителемъ европейской критики, и приговоръ, который онъ произнесъ, рѣшилъ успѣхъ. Опыты очень скоро пріобрѣли популярность; и такъ какъ кардиналъ дю-Пэрронъ назвала ихъ катехизисомъ всѣхъ честныхъ людей, то всякій счелъ своимъ долгомъ прочесть ихъ {Монтэнь остается одинокимъ явленіемъ, душой единственной въ своемъ родѣ, катехизисомъ честныхъ лѣнивцевъ и прилежныхъ невѣждъ, говоритъ Гюэ, которые хотятъ хватать вершки. какихъ-нибудь знаній и наукъ. Съ трудомъ встрѣтите вы какого-нибудь помѣщика, который желаетъ казаться образованнымъ, безъ Монтэня на каминѣ. онъ былъ гораздо болѣе, — онъ былъ любимой книгой и какъ-бы частнымъ арсеналомъ для каждаго великаго, серьезнаго и новаго писателя. Лабрюйеръ, Монтескье, Жанъ-Жакъ (слогъ и мысль), снова ввели въ великое теченіе языка многое изъ Монтэня, всякій на свой ладъ“. Сентъ-Бёвъ.}; и внѣ всякаго сомнѣнія, что они имѣли полезное вліяніе на политическія и религіозныя убѣжденія конца шестнадцатаго вѣка и способствовали возвратить умы къ практическимъ идеямъ общественныхъ улучшеній и къ умѣренности. „Слишкомъ большой любитель покоя, чтобы находить удовольствіе въ шумныхъ новизнахъ, сказалъ Дрозъ, слишкомъ человѣчный, чтобы любить насиліе и несправедливость, Монтэнь удаляется отъ реформаторовъ, благодаря своимъ вкусамъ, отъ ихъ гонителей — по своимъ принципамъ“. Это сужденіе полно правды; и можно сказать, что глава о Свободѣ совѣсти — настоящее предисловіе къ Нантскому эдикту.

    Въ семнадцатомъ вѣкѣ поклонниками Монтэня, можно было-бы сказать — его друзьями, были всѣ люди, которые въ эту великую эпоху являются представителями истинной традиціи французскаго ума, въ томъ, что есть въ немъ самаго опредѣленнаго я практическаго: Лабрюйеръ, Мольеръ, Лафонтэнъ, госпожа де-Севинье. „О! какой милый человѣкъ, говорила владѣлица замка де-Рошэ, какого онъ хорошаго общества: это мой старый другъ, но чѣмъ онъ становится для меня ста рѣе, тѣмъ постоянно дѣлается новѣе… Господи! какъ его книга полна смысла!“ Бальзакъ говоритъ, въ свою очередь, „что у него человѣческій разумъ достигал!“ высшаго предѣла развитія, какъ въ политикѣ, такъ и въ морали» {Бальзакъ упрекалъ Монтэня въ нѣкоторомъ тщеславіи, онъ насмѣхается надъ его пашемъ, надъ тѣмъ, какъ онъ хлопочетъ, чтобы знали, что онъ былъ дворянинъ, надъ его должностью мэра Бордо, надъ его молчаніемъ относительно его должности совѣтника парламента этого города, но онъ его очень хорошо цѣнитъ, какъ писателя, и никто лучше не судитъ объ его слогѣ. Гоффманъ.}.

    Между тѣмъ, семнадцатый вѣкъ далеко не единогласно восторгался имъ. Малебраншъ и писатели Портъ-Ройаля отнеслись къ автору Опытовъ съ крайнею суровостью {По странной случайности, характеръ и складъ Монтэня сразу теряютъ въ глазахъ писателей Портъ-Ройаля… Такъ и кажется, что онъ олицетворяетъ собой все то, чѣмъ будетъ однажды философія XVIII в.; а для нихъ — грозное и преждевременное пророчество.}.

    "Удовольствіе, которое испытываешь, читая его, говорить "Малебраншъ, рождается такимъ образомъ отъ похоти… Онъ "скорѣе сдѣлалъ изъ себя педанта, и страннаго пошиба, нежели "разумнаго, здравомыслящаго и честнаго человѣка… Только "одни демоны и тѣ, которые имѣютъ часть демонской гордости, "любятъ, чтобъ ихъ обожали; это — желать, но не наружнаго "и кажущагося обожанія, а внутренняго и настоящаго, же"лать, чтобы другіе люди занимались вами; желать, чтобы "васъ обожали какъ онъ хочетъ, чтобы его обожали, т. е. «духомъ и истиной».

    Арно еще болѣе жестокъ; по его мнѣнію, "Монтэнь такъ "переполненъ многочисленными постоянными низостями, и "эпикурейскими и нечестивыми правилами, что странно, что «его такъ долго терпѣли въ рукахъ всѣ». Николь хотя менѣе предубѣжденъ, на самомъ дѣлѣ смотритъ на него, какъ на настоящаго матеріалиста.

    "Монтэнь, говоритъ онъ, представляется мнѣ человѣкомъ, который, познакомившись со всѣми вещами въ мірѣ, чтобы узнать, что въ нихъ хорошаго и дурного, имѣлъ довольно знанія, чтобы убѣдиться въ ихъ глупости и суетности.

    «Онъ очень часто замѣчаетъ тщету величія и безполезность наукъ; но такъ какъ онъ не зналъ иной жизни, кромѣ этой, то заключалъ, что не оставалось ничего иного дѣлать, какъ стараться проводить насколько можно пріятнѣе тотъ небольшой промежутокъ времени, который намъ данъ».

    Паскаль, который постоянно вдохновлялся Монтэнемъ въ своихъ Мысляхъ, всякій разъ, какъ дѣло шло о томъ, чтобы смирить человѣка, показать странныя противорѣчія его природы, безконечность его ничтожества, Паскаль, соглашаясь съ тѣмъ, что авторъ Опытовъ боролся съ еретиками съ непобѣдимой твердостью и громилъ ихъ нечестіе, однако не избавилъ его отъ упрековъ:

    "Рожденный въ христіанскомъ государствѣ, онъ исповѣдуетъ католическую вѣру, и въ этомъ нѣтъ ничего удивительнаго. Но такъ какъ онъ желаетъ найти мораль, основанную на разумѣ, безъ свѣта вѣры, то и основалъ свои правила на этомъ предположеніи, и такимъ образомъ, считая человѣка лишеннымъ всякаго откровенія, онъ и разсуждаетъ въ этомъ направленіи. Во всемъ онъ сомнѣвается, и это сомнѣніе на столько всеобщее, что оно увлекаетъ самаго человѣка, и онъ, сомнѣваясь даже, сомнѣвается ли онъ, въ своей неувѣренности вращается безостановочно и непрерывно кругомъ самого себя, одинаково не соглашаясь съ тѣми, которые говорятъ, что нѣтъ ничего достовѣрнаго, и съ тѣми, которые говорятъ обратное, потому что онъ ничего не хо"четъ утверждать. Въ этомъ то сомнѣніи, которое сомнѣвается въ самомъ себѣ, и въ этомъ невѣдѣніи, которое не знаетъ самого себя, заключается сущность его мнѣнія, которое онъ не могъ выразить никакимъ положительнымъ терминомъ, потому что если онъ говоритъ, что сомнѣвается, онъ выдаетъ себя, утверждая по крайней мѣрѣ, что онъ сомнѣвается, а такъ какъ это вполнѣ противъ его намѣренія, то онъ могъ объясниться только съ помощью вопроса: такимъ образомъ не желая сказать: я не знаю, онъ говорить, что я знаю? Что онъ и дѣлаетъ своимъ девизомъ, кладя его на чашки вѣсовъ, которыя, взвѣшивая противныя величины, находятся въ полномъ равновѣсіи, т. е. онъ настоящій пирронистъ. На этомъ принципѣ вращаются всѣ его разсужденія, и всѣ его опыты вращаются на этомъ принципѣ, и это онъ полагаетъ вполнѣ доказаннымъ, хотя и не всегда можно замѣстить его намѣреніе. Онъ такъ разрушаетъ все то, что считается достовѣрнымъ между людьми, не для того, чтобы доказать противное съ достовѣрностью, которой одной онъ врагъ, но чтобы только показать, что такъ какъ внѣ ни "признаки и одной, и другой одинаковы, то неизвѣстно, на чемъ основывать свою вѣру.

    "Онъ подробно разсматриваетъ всѣ науки; геометрію, и достовѣрность которой онъ старается доказать въ ея аксіомахъ и терминахъ, которыхъ даже опредѣляетъ, какъ пространство, движеніе и т. д.; физику, медицину, которыя онъ старается унизить безчисленными способами, исторію, политику, мораль, законовѣдѣніе и другія. Такимъ образомъ, безъ откровенія мы могли бы повѣрить, по его мнѣнію, что жизнь — сонъ, отъ котораго мы просыпаемся только со смертью и во время котораго мы также мало знакомы съ принципами истиннаго, какъ во время естественнаго сна. Такъ сильно и жестоко бранитъ онъ разумъ, лишенный вѣры, что, заставляя сомнѣваться его въ своемъ разумѣ, а также въ томъ одарены ли имъ животныя болѣе или менѣе человѣка, онъ отвергаетъ его превосходство, которое самъ себѣ присвоилъ, и ставитъ его изъ милости на одну параллель съ животными, не позволяя ему выйти изъ этого положенія, пока Творецъ не покажетъ ему мѣста, которое ему неизвѣстно, угрожая ему, если онъ ропщетъ, поставить его ниже всѣхъ, что ему кажется не столь даже легкимъ, какъ обратное; и между тѣмъ, предоставляя ему власть дѣйствовать только для того, чтобы убѣдиться въ его слабости съ истиннымъ смиреніемъ, вмѣсто того чтобы вознестись изъ глупаго тщеславія…

    «Я сознаюсь, что не могу безъ удовольствія видѣть, какъ въ этомъ писателѣ гордый разумъ такъ жестоко побивается его же оружіемъ, и это столь кровавое возмущеніе человѣка противъ человѣка, который изъ общества бога, куда онъ поднимался, благодаря правиламъ своего слабаго разума, низвергается въ разрядъ животныхъ; я возлюбилъ бы всѣмъ сердцемъ оружіе столь великаго мщенія, если бы, бывъ смиреннымъ послѣдователемъ Церкви по вѣрѣ, онъ задалъ-бы себѣ правила нравственности этихъ людей, которыхъ онъ съ такой пользой смирилъ, не раздражая полными .преступленіями Того, который Одинъ можетъ что ихъ вывести изъ среды тѣхъ, которыхъ онъ убѣдилъ, что они даже знать Его не могутъ.

    „Но онъ, наоборотъ, поступаетъ, какъ язычники. Изъ принципа, что внѣ вѣры все недостовѣрно, говоритъ онъ, и принимая во вниманіе, какъ часто ищутъ истины и добра безъ всякаго успѣха въ достиженіи безмятежности, онъ заключаеть, что заботу эту нужно предоставить другимъ; но между тѣмъ оставаться въ покоѣ, слегка касаясь этихъ предметовъ, изъ боязни углубиться, налегая на нихъ; при первой возможности усвоивать истинное и прекрасное, не стараясь сдерживать ихъ, потому что онѣ такъ маломѣрны, что хотя бы немного сжать руку, онѣ выскальзываютъ между пальцами, и оставляютъ руку пустой. Потому то повинуется онъ внушенію чувствъ, и общихъ понятій, такъ какъ, чтобы опровергнуть ихъ, онъ долженъ былъ бы сдѣлать надъ собой усиліе, онъ-же не знаетъ, выигралъ ли бы онъ отъ этого, не вѣдая, гдѣ истина. Такъ удаляется онъ отъ страданій и смерти, потому что инстинктъ побуждаетъ его къ этому, и онъ не хочетъ противиться ему по той же причинѣ, но не заключая отсюда, чтобы это были настоящія бѣдствія, не довѣряя очень этимъ естественныхъ движеніямъ страха“.

    Паскаль, оканчивая свою критику, объявляетъ Монтэня вреднымъ для тѣхъ, которые имѣютъ малѣйшую наклонность къ невѣрію и порокамъ.

    Упреки, съ которыми обращались къ автору Опытовъ аскетизмъ и христіанская философія, послужатъ для него новой рекомендаціей восемнадцатаго вѣка. Руссо дѣлаетъ у него многочисленныя заимствованія. Дидро, Монтескьё, Вовенаргъ, объявляютъ, какъ раньше кардиналъ дю-Пэрронъ, что его книга катехизисъ всѣхъ честныхъ людей, а Вольтеръ осыпалъ его похвалами, чему свидѣтельствуетъ слѣдующее мѣсто изъ письма къ графу де-Трессанъ, отъ 21 августа 1745 г.:

    „Какая вопіющая несправедливость сказать, что Монтэнь только комментировалъ древнихъ! Онъ кстати приводитъ ихъ, а этого комментаторы не дѣлаютъ. Онъ думаетъ, а эти господа не думаютъ. Онъ подтверждаетъ свои мысли мыслями великихъ людей древности; онъ разбираетъ ихъ, вступаетъ съ ними въ споръ, бесѣдуетъ съ ними, съ своимъ читателемъ, съ самимъ собой; всегда оригинальный въ манерѣ изображать предметъ, всегда полный воображенія, всегда живописецъ, и, что я люблю, всегда умѣло сомнѣвающійся. Я очень желалъ бы знать, взялъ ли онъ у древнихъ все, что говоритъ относительно нашихъ модъ, обычаевъ, новаго свѣта, открытаго почти въ его время, относительно гражданскихъ войнъ, свидѣтелемъ которыхъ онъ былъ, относительно фанатизма обѣихъ сектъ, которыя раззоряли тогда Францію“.

    Въ посланіи къ президенту Гэно, Вольтеръ еще разъ возвращается къ восхваленію его:

    Montaigne, cet nuteurs charmant,

    Tour à tour profond et frivole,

    Dans son chateau paisiblement

    Loin de tout frondeur malévole,

    Doutait de tout impunément,

    Et se moquait très librement

    Des docteurs fourrée de l'écùle.

    Въ осьмнадцатомъ вѣкѣ литература объ авторѣ Опытовъ стала чрезвычайно многочисленной; похвальное слово объ немъ было поставлено на конкурсъ академіями, и появились въ свѣтъ самыя разнорѣчивыя мнѣнія. Ученый бенедиктинецъ Донъ-Девіенъ напечаталъ въ 1773 г. разсужденіе о религіи Монтэня, въ которомъ онъ силится доказать, что Опыты дышатъ глубокимъ уваженіемъ къ религіи. „Если бы невѣріе Монтэня было доказано, оно было бы самой удивительной вещью въ мірѣ; этотъ философъ имѣлъ здравый разсудокъ, замѣчательную проницательность, и онъ говорилъ, какъ думалъ. Невѣріе же, соединенное съ умомъ, здравымъ смысломъ и чистосердечіемъ, — чудо, котораго до сихъ поръ не было“. Чтобы ни говорилъ благочестивый бенедиктинецъ, многіе упорствовали смотрѣть на Монтэня, какъ на невѣрующаго. Сильвэнъ Марѳшаль и Лалаидъ помѣстили его въ словарѣ атеистовъ, и въ предисловіи къ изданію 1802 г., Нэжонъ попытался представить его предшественникомъ Гольбаха и Гельвеція. Нѣсколько лѣтъ спустя, ученый аббатъ де-Лабудери снова принимаясь за тезисъ донъ-Девіена, въ книгѣ, озаглавленной: Христіанство Монтэня, напечаталъ переводъ Раймонда Зебонда и различныя выписки изъ Опытовъ, чтобы показать, что не только не должно было смотрѣть на него какъ на безбожника, но наоборотъ, считать его однимъ изъ выдающихся защитниковъ религіи {Самыя противоположныя мнѣнія, которыя, съ одной стороны, сдѣлали изъ Монтэня безбожника, съ другой христіанскаго апологетика, слились въ наши дни въ одно среднее, которое очень вѣрно заключаетъ въ себѣ эти два сужденія:

    Философія Монтэня была кротка, привѣтлива, снисходительна, приноровленная къ нашей слабости. Она замѣчательно научаетъ насъ тому, что нужно брать отъ свѣта и жизни, и даетъ очень поучительныя наставленія на счетъ человѣческаго счастья, но кромѣ этого, не спрашивайте у нея ничего. Это совсѣмъ земная мудрость, которая учитъ жить и умирать, но которая останавливается у края могилы и остается тутъ нѣмой. Вы найдете здѣсь сильный отпечатокъ самыхъ благородныхъ ученій древности; католическое же едва замѣтно. Вы подумали бы, что находитесь въ Академіи или въ Портикѣ, слышите Сократа и Платону, Сенеку и Плутарха. Вы ждете христіанина. Можно подумать, что въ мірѣ ничего не случилось, и что наука о Богѣ не сдѣлала ни малѣйшаго успѣха». Графъ де-Пейроннэ.

    «Съ умомъ богато образованнымъ, благодаря изученію классической древности и исторіи, благодаря долгому опыту и знанію людей, онъ взиралъ на картину человѣческой жизни, какъ она представляется со стороны ея разнообразія, не замѣчая единства, которое не могла дать философія, такъ мало согласная сама съ собой. Отсюда взглядъ аналогичный скептическому, слѣдуя которому онъ даетъ, какъ послѣдній результатъ всякаго наблюденія и мысли, слабость разума и недостовѣрность человѣческаго знанія, даже относительно практическаго порядка, котораго истину онъ, впрочемъ, не оспариваетъ, полагаясь во всемъ на вѣру въ откровеніе. Монтэнь выражаетъ свои мысли въ Опытахъ съ полной искренностью, лишенной притязанія, и съ почтенной откровенностью, въ книгѣ, которая увлекаетъ васъ прелестью слога, вполнѣ оригинальнаго и изящнаго, и которая изъ нея сдѣлала любимое чтеніе людей со вкусомъ. Эта книга имѣла большое вліяніе на общество и подверглась самымъ разнообразнымъ сужденіямъ. Какъ ни былъ далекъ отъ безнравственности и безбожія личный характеръ писателя, его произведеніе не разъ благопріятствовало противоположному настроенію въ умѣ ея читателей и даже порождало его. Кузенъ.}.

    Изъ того, что мы только что сказали, видно, что критика, касаясь Монтэня, слѣдовала очень противоположнымъ теченіямъ уже три столѣтія, и ея сужденія были настолько же „перемѣнчивы и разнообразный“, какъ и самого великаго человѣка. Превосходя, по мнѣнію Юста Лупса, мудрецовъ Греціи, котораго привѣтствовалъ папа и сильно осуждалъ Малебраштъ, которому Паскаль подражалъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ, то превозносилъ, то бранилъ, {Монтэня можно изучать у Паскаля. Онъ былъ для него по временамъ лисицей спартанскаго ребенка, лисицы, спрятанной подъ платьемъ. Онъ часто овладѣвалъ Паскалемъ, кусалъ и мучилъ его. Напрасно старается онъ отбросить его: хитрецъ постоянно возвращается.

    Онъ безпокоится этимъ, приводитъ его, иногда вставляетъ въ заглавіе собственныхъ мыслей, и въ изданіи, сдѣланномъ его друзьями, нерѣдко ошибались въ этомъ: есть фразы Монтэня, которыя оставили, какъ принадлежащія Паскалю. Сентъ-Бёвъ.} съ другой стороны, почти оскорбляемый Портъ-Ройалемъ, между тѣмъ кардиналъ Пэрронъ предлагалъ его уже въ наставники честныхъ людей XVIII в., считалъ предвѣстникомъ всѣхъ великихъ реформъ; прославляемымъ академіями, и причисленнымъ Сильвэнъ Марешаль и Лаландъ къ безбожникамъ, а донъ-Девіеннъ и аббатъ де-Лабудери къ защитникамъ религіи; онъ какъ будто постоянно ускользаетъ отъ окончательнаго приговора, которое потомство рано или поздно произноситъ надъ людьми, которые оставили блестящій слѣдъ отъ своего жизненнаго пути. Мы не имѣемъ никакого притязанія на этотъ окончательный приговоръ, особенно послѣ столькихъ другихъ, и на который не преминули бы подать на апелляцію, въ какомъ бы смыслѣ его ни сдѣлали.

    Другъ-читатель, Монтэнь протягиваетъ тебѣ свою книгу: читай ее; и вѣрующій или скептикъ, если ты не будешь всегда согласенъ съ нимъ, то будешь согласенъ съ госпожой де-Севиньи, и ты скажешь, какъ она: „Господи, какъ эта книга полна смысла!“ потому что, и въ самомъ дѣлѣ, по вѣрному замѣчанію мадемуазель де-Гурнэ, эта книга отучаетъ отъ глупости», а авторъ ея, подобно Мольеру, безпощадно осуждалъ всѣ пороки сердца и всѣ заблужденія ума. Живя при самомъ наступленіи новыхъ временъ, онъ протестовалъ всей душей и со всѣмъ своимъ краснорѣчіемъ противъ варварства нравовъ своего времени. Онъ заклеймилъ пытку и жестокость при казняхъ. Онъ просилъ у людей жалости къ животнымъ, у военныхъ жалости къ себѣ подобнымъ. Онъ думалъ, какъ Паскаль, что человѣчество состоитъ изъ поколѣній идей, которые постоянно учатся, и показывая

    Недовѣріе къ наукѣ, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ вѣрилъ въ ея успѣхи, въ предѣлахъ человѣческой слабости. Онъ проповѣдывалъ политическую и религіозную терпимость партіямъ, готовымъ перерѣзать другъ друга; онъ первый написалъ систему нравственнаго разумнаго воспитанія; наконецъ онъ, предчувствовалъ, отгадывалъ и призывалъ съ мольбой всѣ завоеванія современной цивилизаціи, и по правдѣ можно сказать, что то чувство, которое постоянно возвращаетъ къ нему читателя, не только чувство удивленія, но и благодарности, И въ самомъ дѣлѣ, никакой человѣческій разумъ не поднимался на такую высоту, въ своихъ соотношеніяхъ съ спеціальной и практической жизнью, и никогда мысль не проявлялась въ болѣе оригинальной и привлекательной формѣ.

    Шарль Луандръ.

    АВТОРЪ ЧИТАТЕЛЮ.[править]

    Вотъ искренняя книга, читатель. Она тебя предупреждаетъ съ первыхъ строкъ, что я здѣсь не задавался иной цѣлью, какъ цѣлью чисто семейнаго частнаго свойства: я не обратилъ вниманія ни на твою пользу, ни на мою славу: моихъ силъ для этого не хватило-бы. Я посвятилъ ее моимъ роднымъ и друзьямъ, ихъ личному удобству, чтобы, когда они меня потеряютъ (что ихъ скоро ожидаетъ), они здѣсь могли-бы найти нѣкоторыя черты моихъ свойствъ и моего нрава, и этимъ способомъ сохранить болѣе полное и болѣе живое представленіе, которое они имѣли обо мнѣ. Если-бы это было для пріобрѣтенія благосклонности свѣта, я-бы украсилъ себя поддѣльными красками {Послѣ этихъ словъ, въ изданіи 1588, читаемъ: "или бы я представилъ себя съ самой лучшей стороны: — А въ изд. 1802 — «я бы лучше принарядился, и предсталъ-бы въ заранѣе обдуманной позѣ».}. Я хочу, чтобы меня видѣли въ моемъ простомъ, естественномъ и будничномъ видѣ, безъ изысканности и искусства, такъ, какъ я себя рисую. Мои недостатки тутъ будутъ видны, какъ живые, мои несовершенства и моя наивность (наивная форма изложенія) — насколько общественное уваженіе мнѣ это позволило. Что еслибы я находился между народами, которые, по слухамъ, живутъ еще среди сладкой свободы непосредственныхъ законовъ природы, я увѣряю тебя что я охотно изобразилъ-бы здѣсь "Себя всего, какъ я есть. И такъ, читатель, я самъ — сюжетъ своей книги: это не причина, чтобы ты употреблялъ твой досугъ на предметъ такой легкомысленный и такой пустой; прощай-же.

    Отъ Монтэня, сего 12 іюня 1580 г. {Годъ изданія 1595. — Изданіе 1588 г. отмѣчаетъ: «Сего 12 іюня 1588 г.» — Изданіе-же 1802: «Сего перваго марта 1580».}.

    ОПЫТЫ
    Мишеля де-Монтэнь.
    [править]

    КНИГА ПЕРВАЯ.[править]

    ГЛАВА I.
    Разными путями достигаютъ той-же цѣли.
    [править]

    Самый обычный способъ смягчить сердца тѣхъ, которые были оскорблены, въ то время, когда имѣя возможность отомстить, они насъ держатъ въ своей власти, это тронуть ихъ податливостью къ сожалѣнію и жалости: однако храбрость, постоянство и рѣшительность, средства вполнѣ противоположныя, приводятъ иногда къ той-же цѣли.

    Эдуардъ {Черный принцъ, сынъ короля Англіи Эдуарда III.}, принцъ Валлійскій, тотъ, который такъ долго управлялъ нашей Гвіенной, личность, котораго положеніе, судьба имѣетъ много значительныхъ сторонъ величія, оскорбленный очень сильно Линузинцами и взявъ ихъ городъ силой, не можетъ быть остановленъ ни воплями народа, женщинъ и дѣтей, обреченныхъ на рѣзню, молящихъ о пощадѣ и бросавшихся ему въ ноги — до тѣхъ поръ, пока, ворвавшись все таки въ городъ, онъ не замѣтилъ трехъ дворянъ французскихъ, которые съ невѣроятнымъ безстрашіемъ отражали одни напоръ его побѣдоноснаго войска. Уваженіе и почтеніе къ такой замѣчательной доблести сейчасъ-же притупили остроту его гнѣва: и начавъ съ этихъ трехъ, онъ помиловалъ и всѣхъ остальныхъ жителей города.

    Въ то время, какъ Скандербергъ, князь Эпира, преслѣдовалъ одного изъ своихъ солдатъ, чтобъ его убить, этотъ послѣдній, напрасно пытавшійся всѣми возможными просьбами и мольбами его смягчить, рѣшился на послѣднюю крайность — дождаться его съ мечемъ въ рукѣ; такое рѣшеніе мгновенно остановило ярость его господина, который, увидѣвши его благородное намѣреніе, помиловалъ его. Этотъ примѣръ можетъ вызвать другое толкованіе со стороны тѣхъ, которые не читали про сказочную силу и храбрость этого самаго князя.

    Императоръ Конрадъ III, осадивши гвельфа герцога Баварскаго {Въ 1402 г. въ Вейнсбергѣ, городѣ верхней Баваріи.}, не захотѣлъ снизойти къ болѣе мягкимъ условіямъ., какія унизительныя и низкія удовлетворенія ему ни предлагались, и позволилъ лишь дворянкамъ, которыя были осаждены вмѣстѣ съ герцогомъ, сохранивъ честь, выйти пѣшкомъ со всемъ тѣмъ, что онѣ могли-бы унести на себѣ. А онѣ, по благородству души, рѣшили взвалить себѣ на плечи своихъ мужей, дѣтей и даже герцога. Императору доставило такое большое удовольствіе, видя прелесть ихъ мужества, что онъ заплакалъ отъ радости, и укротилъ всю горечь смертельной и сильной ненависти, которую питалъ къ этому герцогу; съ тѣхъ поръ, на будущее время онъ обращался человѣчно съ нимъ и его подданными.

    Одно и другое изъ этихъ двухъ средствъ легко увлекло-бы меня, такъ какъ я обладаю замѣчательной наклонностью къ милосердію и кротости — какъ бы тамъ ни было, по моему мнѣнію, я охотнѣе бы внялъ голосу состраданія, чѣмъ снисхожденія; но у стоиковъ состраданіе страсть порочная; они хотятъ, чтобы утѣшали скорбящихъ, но не разслаблялись ими и не сожалѣли ихъ. Эти же примѣры мнѣ кажутся болѣе умѣстны, такъ какъ видишь, какъ души, застигнутыя и испытываемыя этими двумя способами, переносятъ одинъ безъ колебаній и сгибаются передъ другимъ. Можно сказать, что пріучить свое сердце къ состраданію — доказательство легкости, добродушія и мягкости, изъ чего вытекаетъ, что натуры болѣе слабыя, какъ натуры женщинъ, дѣтей, и такъ этому болѣе подвластны; но когда человѣкъ, пренебрегши слезами и мольбами, сдастся ради одного уваженія къ святому образу добродѣтели, — это доказательство сильной и непоколебимой души, которая любитъ и чтитъ мужественную и непреклонную силу. Однако и въ душахъ менѣе великодушныхъ удивленіе и восторгъ могутъ вызвать подобное же явленіе: тому свидѣтель народъ ѳиванскій, который, предавъ уголовному суду своихъ военачальниковъ за то, что они остались въ своей должности сверхъ времени, которое имъ было положено и указано. — освободилъ отъ всякаго наказанія Пелопида, который сгибался подъ бременемъ такихъ возраженій, и употреблялъ для своей защиты только просьбы и мольбы: напротивъ, такъ какъ Эпаминондъ, явившись, разсказалъ про подвиги, совершенные имъ, и гордымъ и высокомѣрнымъ образомъ укорялъ въ нихъ народъ, у послѣдняго не хватило духа взять даже шары въ руку {Шары избирательные. Плутархъ.}, и собраніе разошлось, громко прославляя высоту мужества этой личности {Плутархъ. Какъ можно самому себя хвалить, гл. 5.}.

    Діонисій старшій, послѣ долгаго времени и страшныхъ усилій, взявъ городъ Регію и съ нимъ полководца Фитона, доблестнаго человѣка, который такъ упорно защищался, захотѣлъ показать на немъ трагическій примѣръ мести. Во первыхъ, онъ ему сказалъ, какъ наканунѣ велѣлъ утопить его сына и всѣхъ его родныхъ: на что Фитонъ только отвѣтилъ, «что они были на цѣлый день счастливѣй его». Потомъ онъ велѣлъ его раздѣть, схватить палачамъ и волочить по городу, бичуя жестоко и позорно, и сверхъ того ругая площадными словами: но его мужество оставалось твердымъ, не ослабѣвая и не дрогнувъ; онъ, наоборотъ, шелъ впередъ, громко напоминая почетную и славную причину своей смерти, ради того, что онъ не захотѣлъ предать свою страну въ руки тирана, угрожая близкимъ наказаніемъ боговъ. Діонисій, читая въ глазахъ почти всего своего войска, что вмѣсто того, чтобы раздражаться похвальбами побѣжденнаго врага, въ противность своему вождю и его торжеству, оно начинало смѣяться отъ удивленія такой рѣдкой добродѣтели, и сговаривалось взбунтоваться, чтобы вырвать Фитона изъ рукъ его приставниковъ, — велѣлъ прекратить это мученіе и послалъ потопить его только въ морѣ {Діодоръ Сицилійскій XIV, 29.}.

    Безъ сомнѣнія, человѣкъ — сюжетъ замѣчательно пустой, разнообразный и измѣнчивый {Это выраженіе заключается въ 3 словахъ, что Горацій сказалъ въ трехъ стихахъ:

    Quod petiit, spernit; repetit, quod nuper oinisit;

    Dirait, aedifient etc. (Epist. 1. 99).}: трудно объ немъ составить прочное и однообразное сужденіе. Вотъ Помпей, который простилъ всему городу Мамертинцевъ, противъ котораго былъ очень возбужденъ, изъ уваженія къ добродѣтели и благородству гражданина Зенона {Стенонъ, по Плутарху, который называетъ его также Стенніусъ и Стенисъ. Костъ.}, который бралъ на себя одного общественную вину, и не просилъ другой милости, какъ одному нести за нее наказаніе; а гость Силлы, выказавъ ту же добродѣтель въ городѣ Нерузѣ {Плутархъ говоритъ; Прэнестъ, городъ Лаціума. Костъ.}, не выигралъ ничего ни для себя, ни для другихъ.

    И прямо опровергая первые примѣры, самый храбрый изъ людей и самый милостивый къ побѣжденнымъ, Александръ, взявъ городъ Газу послѣ долгихъ и страшныхъ усилій, встрѣтилъ тамъ Бэтиса, который имъ управлялъ, о доблести котораго онъ во время осады имѣлъ замѣчательныя доказательства, въ то время одинокаго, покинутаго своими, съ изрубленнымъ оружіемъ, всего покрытаго кровью и ранами, сражавшагося еще среди нѣсколькихъ македонцевъ, которые нападали на него со всѣхъ сторонъ; и онъ ему сказалъ, раздраженный такой дорогой побѣдой (такъ какъ, независимо отъ прочихъ потерь, онъ самъ получили двѣ свѣжія раны): «Ты не умрешь, какъ того ;елалъ. Бэтисъ; будь увѣренъ, что тебѣ нужно вытерпѣть всѣ разнообразныя муки, которыя могутъ быть придуманы для плѣнника». Тотъ стоялъ не только съ увѣреннымъ, но съ нахальнымъ и надменнымъ видомъ, не отвѣчая ни слова на эти угрозы.

    Тогда Александръ, видя его гордое и упорное молчаніе: «Преклонилъ-ли онъ колѣно? Вырвалась-ли у него просьба о пощадѣ? По истинѣ, если я не могу изъ него вырвать слова, я изъ него вырву стонъ»; и, обративъ свой гнѣвъ въ ярость, приказалъ ему пронзить подошвы и такъ волочить его совсѣмъ живого, терзать и разрывать на части позади телѣги {Квинтъ Курцій IV. 6. — Въ этомъ жестокомъ поступкѣ сомнѣвались. не смотря на разсказъ Квинта Курція.}.

    Оттого-ли это, что сила мужества была для него такъ естественна, что, не удивляясь ей, онъ ее меньше уважалъ? или-же не считалъ-ли онъ ее личной своей принадлежностью, такъ что на этой высотѣ не могъ выносить ея вида въ другомъ, безъ неудовольствія завистливой страсти? или ужъ природная стремительность его гнѣва была неспособна къ противорѣчію? И по правдѣ, если бы онъ получилъ узду, нужно полагать, что именно при взятіи и разрушеніи города Ѳивъ онъ бы ее получилъ, видя, съ какой жестокостью переколото было столько храбрыхъ потерянныхъ людей, не имѣвшихъ больше возможности разсчитывать на общественную защиту; такъ какъ ихъ было убито около шести тысячъ, изъ которыхъ никого не видали ни бѣгущимъ, ни молящимъ о пощадѣ; наоборотъ, всякій искалъ, кто тамъ, кто сямъ, въ улицахъ, встрѣтиться съ побѣдоносными врагами, вызывая ихъ, чтобы дать имъ умереть честной смертью. Ни одного не было, какъ бы онъ ни былъ покрытъ ранами, который бы не старался при своемъ послѣднемъ издыханіи отомстить еще, и съ оружіемъ отчаянія утѣшиться въ своей смерти смертью какого-нибудь врага. Такимъ образомъ, горькая участь ихъ добродѣтели не нашла никакой жалости, и мало было цѣлаго дня для утоленія его мести. Эта рѣзня продолжалась до послѣдней капли крови, которая могла быть пролита, и остановилась только на людяхъ беззащитныхъ. старикахъ, женщинахъ и дѣтяхъ, изъ которыхъ сдѣлано было тридцать тысячъ рабовъ.

    ГЛАВА II.
    О грусти 1).
    [править]

    1) Главный предметъ этой главы — доказать, что нѣмое горе сильнѣй выражающагося въ слезахъ. Вѣрная истина, но которую Монтэнь обновляетъ нѣкоторыми чертами, невольно приковывающими къ его картинамъ, какой бы ни былъ ихъ сюжетъ. Серванъ.

    Я болѣе всѣхъ свободенъ отъ этой страсти, и ея не люблю и не уважаю {Серванъ справедливо замѣчаетъ, что очень естественно не любить печаль, по часто она можетъ имѣть уважительныя причины.}, хотя свѣтъ сговорился какъ бы нарочно отмѣчать ее особенной благосклонностью; они ею украшаютъ мудрость, добродѣтель, совѣсть: глупое и скверное украшеніе. Итальянцы болѣе прилично окрестили ее именемъ злобы {Tristezza часто означаетъ malignité.}, такъ какъ это качество всегда вредно, всегда безумно и, по обыкновенію, трусливо и низко {Грусть есть вялость ума и уныніе, вызванное убѣжденіемъ, что мы сокрушены великими бѣдствіями; "это опасный врагъ нашего покоя, который разслабляетъ немедленно душу, если мы не обращаемъ во время вниманія, и отнимаетъ у насъ употребленіе рѣчи, и возможность заниматься своими дѣлами, а съ теченіемъ времени притупляетъ и покрываетъ плѣсенью душу, портитъ человѣка, усыпляетъ его добродѣтель, когда нужно было бы проснуться, чтобы противиться злу, которое его точитъ и давитъ. Но нужно было бы раскрыть безобразіе, безуміе и гибельныя послѣдствія, видѣть несправедливость этой трусливой, низкой и подлой страсти для того, чтобы научиться ее ненавидѣть и избѣгать со всей своей силой, какъ очень недостойной мудрыхъ. Шарронъ.}. Стоики запрещаютъ его своему мудрецу.

    Но преданіе говоритъ, что Псамменитъ. царь Египта, разбитый и взятый въ плѣнъ Камбизомъ, царемъ персидскимъ, видя, что передъ нимъ проходила его дочь плѣнницей, въ одеждѣ рабыни, которую посылали за водой, и когда всѣ его друзья плакали и горевали кругомъ него, стоялъ спокойно, опустивъ глаза въ землю, а увидѣвъ еще, что вели его сына на казнь, остался въ томъ же положеніи; но замѣтивъ одного изъ своихъ слугъ {Въ смыслѣ друга.}, котораго вели среди другихъ плѣнныхъ началъ ударять себя въ голову и обнаруживать крайнюю печаль.

    Это можно было бы сопоставить съ тѣмъ, что видѣли недавно съ однимъ изъ нашихъ принцевъ, который, услышавъ въ Трентѣ, гдѣ онъ былъ, вѣсть о смерти своего старшаго брата, — брата, который составлялъ опору и гордость всего его дома, и вскорѣ затѣмъ о смерти одного изъ родственниковъ. его второй надежды, и вынести оба эти испытанія съ примѣрнымъ терпѣніемъ, — нѣсколько дней спустя, когда одинъ изъ его слугъ умеръ, послѣднее событіе переполнило чашу и, не выдержавъ, онъ предался отчаянію и жалобамъ, такъ что нѣкоторые вывели изъ этого, что принца тронуло за живое только это послѣднее потрясеніе; на самомъ дѣлѣ это произошло оттого, что, при избыткѣ печали, малѣйшая прибавка разрушила границы его терпѣнія. Можно было бы, говорю я, такъ-же объяснить нашъ разсказъ, если бы тутъ не было прибавлено, что Камбизъ, спрашивая у Исамменита, почему, если онъ не быль взволнованъ несчастіемъ сына и дочери, онъ съ такимъ малодушіемъ выноситъ горе одного изъ своихъ друзей, — «Это, отвѣтилъ онъ, потому, что одно это послѣднее огорченіе можетъ выразиться слезами: первыя два превосходятъ! всякое средство, которое можетъ ихъ высказать».

    На удачу, мнѣ приходитъ на память по этому поводу замыселъ одного древняго живописца {Цицеронъ. Ораторъ 2. 22. Плиній XXIV. 10 и т. д.}, который, когда долженъ былъ представить, при жертвоприношеніи Ифигеніи, горе всѣхъ присутствующихъ, сообразно со степенью участія, которое каждый выказывалъ къ смерти этой невинной красавицы, истощивъ послѣднія усилія своего искусства, когда дошелъ до отца дѣвы, нарисовалъ его съ покрытымъ лицомъ, такъ какъ ни одна наружность не могла соотвѣтствовать этой степени горя. Вотъ почему поэты представляютъ себѣ, что несчастная мать Ніобея, потерявшая сперва семь сыновей, а потомъ сряду столько же дочерей, была обращена въ скалу,

    Diriguisse malis 1),

    1) Остолбенѣвшая отъ горя. Овидій. Метаморфозы. VI. 304.

    чтобы выразить мрачную, тихую и нѣмую тупость, которая овладѣваетъ нами, когда событія удручаютъ насъ, превосходя нате пониманіе. И въ самомъ дѣлѣ, сила какого-нибудь огорченія, чтобы быть необычайной, должна ошеломлять душу и мѣшать ей въ свободѣ ея движеній: какъ съ нами случается, при внезапномъ испугѣ отъ очень дурного извѣстія, чувствуемъ себя пораженными, похолодѣлыми и парализованными въ движеніяхъ; такъ что душа, спускаясь потомъ къ слезамъ и жалобамъ, какъ будто раскрывается, освобождается и успокаивается:

    El via rix tandem voci laxata dolore est 1).

    1) Горе находитъ, наконецъ, съ трудомъ себѣ путь для выраженія. Виргилій. Энеида XI. 151.

    Во время войны, которую велъ король Фердинандъ противъ вдовы короля Ивана Венгерскаго, недалеко отъ Буды, одинъ солдатъ былъ особенно замѣченъ всякимъ, какъ отличавшійся въ нѣкоей схваткѣ и неизвѣстный никому; его очень хвалили и сожалѣли, такъ какъ онъ тамъ былъ убитъ, но никто не горевалъ такъ сильно, какъ Райссіакъ, нѣмецкій дворянинъ, увлеченный такой рѣдкой доблестью. Когда принесли тѣло, онъ съ обыкновеннымъ любопытствомъ приблизился, чтобы увидѣть, кто это, и по снятіи оружія съ мертваго, узналъ своего сына. Это удвоило состраданіе присутствующихъ; онъ одинъ, не произнося ни слова, не сморгнувъ, стоялъ, не спуская глазъ съ тѣла сына, пока, наконецъ, — такъ какъ сила печали сразила его жизненныя силы, — онъ не упалъ мертвымъ на землю.

    Chi puô dir com’egli nrde, è in picciol luaco 1),

    1) Значитъ мало любить, если можно сказать, какъ сильно любятъ. Петрарки. Сон. 187.

    говорятъ влюбленные, которые хотятъ выразить нестерпимую страсть.

    Misero quod omnes

    Eripit sensue mihi: nom, simul te,

    Lesbia, adepexi, nihil est super mi.

    Quod loquar amène:

    Lingua sed torpet; teuis sub artus

    Flamme dimanat; s uni tu suopte.

    Tinniunt auras; gemina teguntur

    Lumina nocto 1).

    1) Любовь лишаетъ меня чувствъ, потому что при видѣ тебя, Лесбія, и не могу жаловаться, мой языкъ холодѣетъ, огонь пробѣгаетъ по жиламъ, въ ушахъ звенитъ, глаза заволакиваются. Катуллъ. I. 1. 5.

    Поэтому-то не въ жгучій и самый мучительный жаръ порыва способны мы изливаться въ жалобахъ и увѣреніяхъ; душа тогда погружена въ глубокія думы, а тѣло ослаблено и томится любовью; отсюда происходить иногда случайный обморокъ, который такъ не во время находитъ на влюбленныхъ въ этотъ холодъ, который ихъ охватываетъ, благодаря силѣ чрезмѣрнаго жара, на лонѣ самаго наслажденія {Вар. Въ изданіи 1588 г. читается: «Случай, который мнѣ не неизвѣстенъ».}.

    Curse loves loquuntur, ingentes stupent 1).

    1) Малыя горести говорятъ, большія молчатъ. Сенека. Гипп., д. II, сц. 3, ст. 607.

    Удивленіе отъ неожиданной радости насъ тоже поражаетъ.

    Ul me conspexit venientem, et Troia circum

    Arma amens vidit: magnis exterritn monstris,

    Diriguit visu in medio; calor ossa reliquit;

    Labitur, et longo vix tandem tempore fatur 1).

    1) Только что она увидѣла меня, а вокругъ себя троянское войско, какъ внѣ себя и какъ бы удивленная, она стоитъ пораженная, холодъ овладѣваетъ ея членами, и только долго спустя, она приходитъ въ себя. Вирг. Энеида III, 306.

    Кромѣ римской женщины, которая умерла отъ радости, видя своего сына вернувшимся съ дороги въ Канну, Софокла и Діонисія тирана, которые умерли отъ радости, и Тальвы {Или лучше: Тальны. Валерій Максимъ IX, 12.}, который умеръ въ Корсикѣ, прочтя извѣстіе о почестяхъ, которыя ему присудилъ римскій сенатъ, мы знаемъ, что въ нашемъ столѣтіи папа Левъ X, когда его извѣстили о взятіи Милана, чего онъ очень желалъ, такъ сильно обрадовался, что заболѣлъ горячкой и отъ нея умеръ. И для большаго доказательства человѣческой глупости, замѣчено было древними {Плиній VII. 53.}, что Діодоръ Діалектикъ умеръ внезапно, охваченный крайнимъ чувствомъ стыда, потому что въ своей общественной школѣ и публично, не смогъ развить аргументъ, который ему предложили. Я мало подверженъ этимъ сильнымъ страстямъ; у меня природное пониманіе тупо; и я тупѣю и тупѣю съ каждымъ днемъ отъ размышленія.

    ГЛАВА III.
    Наши привязанности уносятся далеко отъ насъ.
    [править]

    Тѣ, которые обвиняютъ людей въ томъ, что они всегда стремятся къ будущимъ вещамъ, и учатъ насъ ловить блага настоящія, и успокаиваться на нихъ, такъ какъ мы не имѣемъ никакой власти на то, что будетъ, даже еще меньше, чѣмъ на то, что прошло. — касаются самаго обыкновеннаго изъ человѣческихъ заблужденій, если они смѣютъ назвать заблужденіемъ то, на что сама природа наталкиваетъ насъ, для служенія продолженіемъ ея дѣлу: сообщая намъ, между прочимъ, ложное воображеніе, болѣе соревнуя объ нашемъ дѣйствіи, чѣмъ объ нашемъ знаніи.

    Мы никогда не бываемъ дома; мы всегда не у себя; страхъ, желаніе, надежда увлекаютъ насъ къ будущему, и отнимаютъ у насъ чувство и пониманіе того, что есть, чтобы забавлять насъ тѣмъ, что будетъ, но когда насъ не будетъ больше {Эта мысль Монтэня совершенно основательно порицалась. Что сдѣлается съ человѣкомъ, если онъ не будетъ думать ни о будущемъ, ни о будущей жизни? Руссо сказалъ: «Предусмотрительность! предусмотрительность, которая всегда отвлекаетъ насъ отъ самихъ себя и относитъ насъ туда, куда мы не можемъ достигнуть, — вотъ настоящій источникъ нсѣхъ нашихъ несчастій». Эмиль. II кн.}. Calamitosus est animus futiiri anxius {Каждый умъ, заботящійся о будущемъ, несчастенъ. Сенека. Epist. 9844}.

    Это великое правило часто приписывается Платону: «Дѣлай свое дѣло и познай себя». Каждое изъ этихъ двухъ предложеній заключаетъ въ общихъ словахъ весь нашъ долгъ, и точно также своего спутника. Кто дѣлалъ бы свое дѣло, увидѣлъ бы, что его первый долгъ познать, что онъ такое, и то, что ему свойственно: а кто знаетъ, не беретъ больше чужого дѣла, за свое любить себя и развиваетъ себя прежде всего; отказывается отъ излишнихъ занятій и ненужныхъ мыслей и предложеній. Какъ безуміе, если бы ему разрѣшили то, что оно желаетъ, не удовлетворится этимъ, такъ-же точно мудрость довольна настоящимъ, и не бываетъ никогда не довольна собой {Цицеронъ. Tuec quaesi. V. 18.}. Эпикуръ освобождаетъ своего мудреца отъ предусмотрительности и заботы о будущемъ.

    Между законами, которые касаются умершихъ, мнѣ кажется особенно основательнымъ тотъ, по которому дѣянія государей должны быть разсмотрѣны послѣ ихъ смерти {Діодоръ Сицилійскій. I. 6.}. Они товарищи, если не повелители законовъ: то, чего правосудіе не могло сдѣлать съ ихъ головами, то справедливо, чтобъ оно сдѣлало съ ихъ честнымъ именемъ и имуществомъ ихъ наслѣдниковъ, вещи которыхъ мы часто предпочитаемъ жизни. Это обычай, который приносить замѣчательныя выгоды народамъ, гдѣ его соблюдаютъ, и желательный всѣмъ хорошимъ правительствамъ, которыя могутъ жаловаться на то, что къ памяти злыхъ людей относятся какъ къ ихъ собственной.

    Мы обязаны покорностью и послушаніемъ одинаково всѣмъ государямъ, потому что это относится къ ихъ сану; но любовью, равно какъ и оцѣнкой, вознаграждается только ихъ добродѣтель. Будемъ, ради общественнаго порядка, терпѣливо выносить недостойныхъ, скрывать ихъ пороки, помогать нашимъ одобреніемъ ихъ безразличнымъ дѣйствіямъ, пока ихъ власть нуждается въ нашей поддержкѣ; но разъ каши сношенія кончились, не причина запрещать правосудію и нашей свободѣ высказывать свою справедливую злобу: и именно лишать добрыхъ подданныхъ возможности горбиться тѣмъ, что они почтительно и вѣрно служили господину, пороки котораго имъ были хорошо извѣстны, отнимая у потомства такой поучительный примѣръ. А тѣ, которые, изъ уваженія къ какому-нибудь частному одолженію, несправедливо хранятъ память о недостойномъ государѣ, дѣлаютъ частное правосудіе на счетъ общественнаго. Титъ Ливій правду говоритъ, "что языкъ людей, воспитанныхъ среди царской власти, всегда полонъ безполезнаго чванства и ложныхъ свидѣтельствъ {Титъ Ливій. XXXV. 48.}: всякій превозноситъ безъ разбора своего государя до крайняго предѣла доблести и необычайнаго величія. Можно осуждать благородство этихъ двухъ солдатъ, которые отвѣтили прямо Нерону, одинъ изъ нихъ спрошенный имъ, почему онъ ему желаетъ зла: «Я тебя любилъ, пока ты этого заслуживалъ, но съ тѣхъ поръ, какъ ты сталъ отцеубійцей, поджигателемъ, фигляромъ, кучеромъ, я тебя ненавижу, какъ ты этого заслуживаешь»; другой — почему онъ хотѣлъ его убить: «Потому что я не нахожу иного средства противъ твоихъ постоянныхъ злодѣяній» {Тацитъ. Анналы. XV. 67, 68.}. Но кто въ здравомъ разсудкѣ можетъ осуждать публичныя и всеобщія засвидѣтельствованія, которыя послѣ его смерти даны были объ немъ и о всѣхъ злыхъ подобныхъ ему, объ ихъ тираническомъ и дурномъ поведеніи? Мнѣ не нравится, что въ такое совершенное государственное устройство, какъ спартанское, вкралась такая неестественная церемонія: по смерти царей, всѣ союзники, сосѣди и вся знать, мужчины и женщины, какъ ни попало, разрѣзывали себѣ въ знакъ печали лобъ и изъявляли своими криками и причитаніями, что этотъ, какой бы онъ ни былъ на самомъ дѣлѣ, былъ самымъ лучшимъ царемъ изъ всѣхъ {Геродотъ. VI. 68.}, приписывая сану жребій, который принадлежитъ заслугѣ, и выдающейся заслугѣ, на высшей и низшей степени общественнаго положенія — безразлично.

    Аристотель, который касается всѣхъ предметовъ, спрашиваетъ по поводу выраженія Солона, что «никто до смерти не можетъ быть названъ счастливымъ», если тотъ даже, который жилъ и который умеръ, сообразно желанію, можетъ быть названъ счастливымъ, если, молва идетъ объ немъ худая, если его потомство несчастно. Пока мы движемся, мы переносимся куда намъ хочется, потому что заботимся о томъ, но ставъ внѣ бытія, мы не имѣемъ никакого общенія съ тѣмъ, что есть, и Солонъ правильнѣе бы сказалъ, что человѣкъ, стало быть, никогда не бываетъ счастливъ, потому что онъ имъ становится лишь послѣ того, какъ его болѣе нѣтъ.

    Quisquam

    Fix radicitus е vita se tollit, et eicit:

    Sed facit esse sui quiddam super inscius sipe….

    Nec removet satis a proiecto corpore sese, et

    Vindicat 1).

    1) Съ трудомъ можно найти человѣка, который бы возвысился радъ жизнью и отрѣшился отъ нея. Всякій воображаетъ въ своемъ невѣжествѣ, что въ немъ есть что то что переживетъ его, и изъ никогда не разстанется съ самимъ собой и со своимъ бреннымъ тѣломъ. Лукрецій III. 890—896.

    Бертрандъ дю-Гэскэнъ умеръ при осадѣ замка Рандбнъ, около Пюи въ Овернѣ {13 іюля 1380 г.}: осажденные, сдавшись потомъ, были принуждены отнести ключи съ площади къ тѣлу усопшаго. Варѳоломей Альвіанъ, полководецъ войска Венеціанцевъ, умеръ, состоя на ихъ службѣ во время войнъ въ Брессѣ, его тѣло было привезено въ Венецію черезъ Веронскую землю, вражескую страну; при этомъ большая часть войска была того мнѣнія, что долженъ былъ быть испрошенъ пропускной листъ въ Веронѣ: но Ѳедоръ Тривульсъ это оспаривалъ, и рѣшился скорѣй провести его силой, съ опасностью стычки: «такъ какъ неприлично, говорилъ онъ, чтобы тотъ, который при жизни никогда не чувствовалъ страха передъ своими врагами, послѣ смерти сдѣлалъ бы видъ, что ихъ боится». По правдѣ, это сходно съ тѣми греческими законами, по которымъ тотъ, кто просилъ у врага тѣло для погребенія, отказывался отъ побѣды, и ему больше нельзя было воздвигнуть трофей: это служило нравомъ на побѣду для того, у котораго просили. Такъ потерялъ Никій преимущество, которое онъ ясно получилъ надъ Коринѳянами, и обратно Агезилай упрочилъ то, которое имъ было очень сомнительно пріобрѣтено у Беотійцевъ {Плутархъ. Жизнь Никія. 92. Жизнь Агезилая, т. 6.}.

    Эти черты могли бы найти странными, если бы не было принято во всѣ времена не только простирать попеченіе объ насъ самихъ за предѣлы этой жизни, но еще вѣрить, что очень часто небесныя милости насъ сопровождаютъ въ могилу, и распространяются на наши останки.

    Эдуардъ, король Англіи, испытавъ во время долгихъ войнъ между нимъ и Робертомъ, королемъ Шотландіи, сколько его присутствіе давало перевѣса его дѣламъ, такъ какъ ему всегда удавалось то, что предпринималъ лично самъ, умирая, заставилъ своего сына торжественно поклясться въ томъ, что когда его не станетъ, онъ велитъ сварить его тѣло, для отдѣленія мяса отъ костей, и затѣмъ погребсти; а что касается костей, то чтобы онъ ихъ сохранилъ для ношенія съ собой и по своему войску, всякій разъ, какъ ему случится вести войну противъ шотландцевъ: какъ будто-бы судьба роковымъ образомъ связала побѣду съ его членами. Иванъ Жишка {7 іюня 1307 г.}, который возбудилъ Богемію на защиту заблужденій Виклефа, захотѣлъ, чтобы послѣ его смерти съ него содрали кожу, и чтобы изъ нея сдѣлать тамбуринъ, который-бы носили на войну противъ его враговъ, полагая, что это помогло-бы продлить преимущества, которыя онъ имѣлъ въ войнахъ, лично веденныхъ имъ противъ нихъ. Нѣкоторые индѣйцы носили точно также на битву противъ испанцевъ кости одного изъ своихъ предводителей, ради того счастья, которое онъ имѣлъ при жизни: и другіе народы этомъ свѣтѣ тащатъ на войну тѣла храбрыхъ людей, которые умерли среди ихъ битвъ, чтобы имъ служить счастіемъ и поощреніемъ. Первые сохраняютъ за могилой только славу, пріобрѣтенную ихъ прошлыми дѣяніями; послѣдніе хотятъ сюда еще примѣшать могущество воздѣйствія.

    Случай съ полководцемъ Баярдомъ еще болѣе замѣчателенъ: послѣдній, чувствуя себя смертельно раненымъ стрѣлой, когда ему совѣтовали удалиться изъ пыла битвы, отвѣтилъ, что онъ не начнетъ въ концѣ жизни поворачивать спину врагу; продолжая сражаться, пока позволяли его силы, чувствуя, что ему дѣлается дурно и что онъ упадетъ съ лошади, приказалъ своему дворецкому положить себя подъ дерево, но такъ, чтобы онъ умеръ съ лицомъ, обращеннымъ къ врагу: такъ и случилось.

    Мнѣ нужно прибавить другой примѣръ, такой-же замѣчательный, ради одного вывода, который нельзя сдѣлать изъ предыдущихъ. Императоръ Максимиліанъ, прадѣдъ короля Филиппа, который царствуетъ теперь {Филиппъ II, испанскій.}, быль принцъ, одаренный всѣми хорошими качествами, и между прочимъ, рѣдкой красотой тѣла; но среди другихъ прихотей онъ имѣлъ одну совершенно необъятную прихотямъ другихъ принцевъ, которые, чтобы покончить скорѣй съ самыми важными дѣлами, дѣлаютъ тронъ изъ своего судна; онъ никогда не имѣлъ такого приближеннаго камердинера, которому бы позволилъ себя видѣть въ своей уборной. Онъ прятался, чтобы броситься въ воду, такой-же застѣнчивый, какъ дѣва, не показывающая доктору, и кому-бы то ни было тѣ члены, которые привыкли скрывать. Я, имѣя такой безстыдный ротъ, все-же, вслѣдствіе комплекціи, зараженъ этимъ стыдомъ; если же благодаря крайнему убѣжденію въ необходимости, или благодаря страсти, я никогда не показываю никому члены и дѣйствія, которыя намъ обычай приказываетъ скрывать, то я отъ этого стѣсненія терплю больше, чѣмъ считаю мужчинѣ приличнымъ, особенно моей профессіи. Но онъ дошелъ до такого суевѣрія, что въ своемъ завѣщаніи наказалъ въ точныхъ выраженіяхъ, чтобы ему надѣли подштанники, когда онъ умретъ. Онъ долженъ былъ прибавить въ припискѣ къ духовнику, чтобы тому, который ихъ ему будетъ надѣвать, завязали глаза.

    Повелѣніе, которое Киръ отдалъ своимъ дѣтямъ, чтобы ни они, ни кто другой не видѣли-бы и не трогали-бы его тѣла, послѣ того, какъ душа будетъ съ нимъ разлучена {Ксенофонтъ. Киропедія, VIII. 7.}, я приписываю его какому-нибудь обѣту; потому что и у него, и у его историка, между прочими великими качествами, на всемъ протяженіи ихъ жизни, рѣзкой нитью проходитъ странная забота и благоговѣніе къ религіи.

    Эта басня мнѣ не понравилась, какъ, напротивъ, доставляетъ большое удовольствіе, другая объ одномъ моемъ родственникѣ, человѣкѣ довольно извѣстномъ и на военномъ, и на гражданскомъ поприщахъ, а именно: умирая очень старымъ и окруженный своимъ дворомъ, мучимый страшными болями отъ камня, онъ всѣ свои послѣдніе часы съ крайней тщательностью устраивалъ помпу и церемонію своего погребенія, и заставилъ всю аристократію, которая его посѣщала, дать слово сопровождать его погребальное шествіе; онъ обратился къ принцу даже, который присутствовалъ при его послѣднихъ минутахъ, съ неотступной мольбой, чтобы его прислугѣ приказано было участвовать въ немъ, приводя нѣсколько примѣровъ и доводовъ для доказательства, что это принадлежало ему какъ человѣку извѣстной породы; и казалось, онъ умеръ довольнымъ, взявъ это обѣщаніе и сдѣлавъ по желанію распредѣленіе и порядокъ въ своихъ часахъ. Я почти не видѣлъ болѣе настойчиваго тщеславія. Другая, обратная странность, относительно которой у меня тоже нѣтъ недостатка въ частномъ примѣрѣ, мнѣ кажется родственна этой, — не столько заботиться о себѣ, и увлекаться до послѣдней степени учрежденіемъ порядка въ своемъ погребальномъ шествіи, съ какой-то особенной и необычайной скупостью ограничивая его однимъ слугой и фонаремъ. Напр., прихоть и приказаніе Марка Эмилія Лепида Эвапата, который запретилъ своимъ наслѣдникамъ хоронить себя съ церемоніями, которыя употреблялись въ такихъ случаяхъ {Титъ Ливій. Эпитомы. кн. XL. VIII.}. Развѣ это умѣренность и воздержаніе, избѣгать расточительности и сладострастія, которыхъ употребленіе и знакомство намъ неизвѣстны? вотъ легкое и удобное исправленіе и недорого стоющее. Если-бы нужно было издать постановленіе о немъ, я былъ-бы того мнѣнія, чтобы въ этомъ, какъ во всѣхъ поступкахъ жизни, всякій примѣнялъ правило, сообразуясь съ величиной своего состоянія. И философъ Ликонъ мудро предписываетъ своимъ друзьямъ положить его тѣло туда, куда они сочтутъ за лучшее; а что касается до похоронъ, не дѣлать ихъ ни излишними, ни механическими {Діогенъ Лаэрсъ. V.}. Я просто предоставилъ-бы обычаю располагать этой церемоніей, и положиться-бы на благоразуміе первыхъ попавшихся, кому-бы выпала забота обо мнѣ. Totus hic locus est contemnendus in nobis, non negligendus in nostris {Эту заботу нужно презирать для самихъ себя, и не пренебрегать ею для своихъ. Цицер. Tuec. quest. I, 45.}.

    И свято сказано святому: Curatio funeris. conditio sepulturae, pompa exsequiarum, magis sunt vivorum solatia, quam subsidia mortuorum {Забота о погребеніи, выборъ могилы, похороны, служатъ скорѣй утѣшеніемъ живыхъ, чѣмъ облегченіемъ мертвыхъ. Св. Августинъ. Civitas Dei, 1—12.}.

    Оттого-то Сократъ отвѣтилъ Критону, который въ часъ его кончины спрашивалъ у него, какъ онъ хочетъ быть погребеннымъ: «Какъ вы пожелаете». Если-бы я заботился заранѣе, я-бы нашелъ болѣе вѣжливымъ подражать тѣмъ, которые начинаютъ еще при жизни наслаждаться порядкомъ и роскошью ихъ мѣста погребенія, и которымъ нравится смотрѣть на свою мертвую осанку изъ мрамора. Счастливы тѣ, которые умѣютъ радовать и дарить свои чувства безчувственностью и жить своей смертью!

    За малымъ стало, чтобы я не почувствовалъ непримиримую ненависть ко всякому народному господству, хотя оно мнѣ кажется самымъ естественнымъ и справедливымъ, когда я вспоминаю про безчеловѣчную несправедливость аѳинскаго народа, который безпощадно казнилъ, не желая выслушать даже ихъ оправданій, этихъ храбрыхъ полководцевъ, которые только что выиграли у лакедемонянъ битву около острововъ Аргинянскихъ, самую спорную, самую жестокую битву, которую когда либо греки давали на морѣ, — потому что послѣ побѣды они предпочли повиноваться обстоятельствамъ, на которыя имъ указывалъ законъ войны, чѣмъ остановиться для прибранія и погребенія своихъ мертвыхъ. И дѣлаетъ эту казнь еще болѣе ненавистной поступокъ съ Діомедономъ: этотъ, одинъ изъ осужденныхъ, человѣкъ большой доблести и воеyной, и гражданской, выступивши впередъ, чтобы сказать рѣчь, послѣ того какъ онъ услышалъ ихъ обвинительный приговоръ, и находя, что только достаточно времени для спокойнаго выслушанія, вмѣсто того, чтобы воспользоваться имъ для своей защиты, и для раскрытія явной несправедливости такого жестокаго рѣшенія, заботился только объ одномъ — сохраненіи жизни своимъ судьямъ, моля боговъ обратить этотъ приговоръ имъ на пользу, и для того, чтобы по винѣ сдѣланныхъ обѣтовъ, которые онъ и его товарищи посвятили въ знакъ благодарности такой знаменитой удачѣ, они не навлекли на себя гнѣвъ боговъ, предупреждая ихъ, какіе это были обѣты; и не сказавъ болѣе ничего другого, и не торгуясь, направился тѣмъ-же шагомъ къ мѣсту казни {Діодоръ Сицилійскій. XIII, 31. 32.}.

    Судьба нѣсколько лѣтъ спустя побила ихъ тѣмъ-же оружіемъ: Шабріанъ, главный предводитель ихъ войска на морѣ, выигравъ битву у Поллиса, адмирала Спарты, около острова Наксоса, потерялъ начисто всѣ плоды своей побѣды, очень важной для ихъ дѣла, чтобы не испытать того-же несчастія по примѣру побѣдителей Лакедемонянъ, и чтобы не потерять мертвыя тѣла своихъ сотоварищей, которые плавали по морю, позволилъ благополучно уплыть цѣлому сонму живыхъ враговъ, которые съ тѣхъ поръ заставили ихъ купить дорогой цѣной это неумѣстное суевѣріе {Діодоръ Сицилійскій. XV. 9}.

    Quachis, quo iuceas, post obitum, loco?

    Quo nuu nata iucent? 1)

    1) Хочешь ты знать, гдѣ будешь по смерти? тамъ, гдѣ вещи, которыя не народились. Сеція Троада хоръ, д. 2, ст. 30.

    Это другое возвращаетъ чувство покоя тѣлу безъ души;

    Neque sepulcrum, quo recipiatur, habest, portum corporis,

    Ubi, remisse humans vita, corpus requiescat а malis 1).

    1) Пуская его никогда не принимаютъ въ убѣжищѣ гробницы, гдѣ тѣло, лишенное жизни, отдыхаетъ отъ своихъ страданій. Энній у Циц. Тускул. I, 44.

    Совершенно также природа показываетъ намъ, что нѣкоторыя мертвыя вещи имѣютъ еще сокровенныя связи съ жизнью; вино портится въ подвалахъ, сообразно съ нѣкоторыми перемѣнами временъ года въ своихъ виноградникахъ, и мясо дичи перемѣняетъ видъ и вкусъ въ солильныхъ кадкахъ, сообразно съ законами живого тѣла, какъ говорятъ {Эта глава, одна изъ самыхъ замѣчательныхъ, которыя когда-либо написаны Монтень, она раскрываетъ много истинъ, а также и нѣсколько заблужденій. Цѣль автора, кажется, покарать безуміе тѣхъ, которые заботятся о только будущемъ, что очень вѣрно; но онъ какъ-будто заключаетъ, что нужно заботиться только о настоящемъ, что очень опасно. Серванъ.}.

    ГЛАВА IV.
    Намъ душа переноситъ свои страсти на ложные предметы, когда истинныхъ ей недостаетъ.
    [править]

    Одинъ изъ нашихъ дворянъ, крайне подверженный подагрѣ, убѣждаемый врачами совсѣмъ оставить употребленіе соленаго мяса, имѣлъ привычку и шутку отвѣчать, что «онъ хотѣлъ имѣть кого нибудь для обвиненія въ успѣхахъ и мученіяхъ болѣзни, и что крича и проклиная то мозговую колбасу, то бычачій языкъ и ветчину, онъ чувствовалъ облегченіе отъ нея». Но точно такъ-же, какъ намъ больно, когда рука поднятая, чтобы ударить, ничего не встрѣтитъ и свистнетъ по воздуху; а равно, чтобы видъ былъ красивъ, не нужно чтобы онъ былъ потерянъ и разсѣянъ въ неясности воздуха, но необходимо возвышеніе для сохраненія его на приличномъ разстояніи.

    Ventus ut amittit vires, nisi roboro densae

    Occurrant silvso, spatio diffusus inani 1).

    1) Точно также какъ вѣтеръ теряетъ свою силу и разсѣивается въ пустотѣ, какъ густые лѣса не представляютъ ему преградъ. Лукіанъ, III. 382.

    точно также какъ будто кажется, что душа потрясенная и взволнованная теряется въ самой себѣ, если ей не дать излиться на чемъ нибудь: и ее всегда нужно снабдить предметомъ, на который она могла-бы наброситься и дѣйствовать. Плутархъ {Въ жизни Перикла, въ началѣ Костъ.} говоритъ по поводу тѣхъ, которые пристращаются къ обезьянамъ и маленькимъ собакамъ, что потребность любви, которая въ нихъ находится, за недостаткомъ законнаго предмета, чѣмъ остаться незанятой, предпочитаетъ создать себѣ ложный и пустой. И мы видимъ, что душа въ своихъ страстяхъ охотнѣе обманетъ себя, воздвигая передъ собой ложный и воображаемый образъ, даже противъ собственнаго убѣжденія, нежели останется въ бездѣйствіи. Такъ увлекаетъ животныхь ихъ ярость, и онѣ кидаются на камни и желѣзо, которыя ихъ ранили, и отомщаютъ со всей страстью на самихъ себѣ боль, которую онѣ испытываютъ:

    Pannonie haud aliter post ictum sacvior ursa,

    Cui iaculum parva Libye amentavit habens,

    So rotat in vulnue, tel unique irata receptum

    Impetit, et secum fugientem circuit hastam 1).

    1) Такъ медвѣдица болѣе страшная раненная, вся уходитъ въ свою рану; она хочетъ кусать стрѣлу, которая ее раздираетъ, и хватаетъ желѣзо, которое кружится съ ней вмѣстѣ. Лукіанъ. IV. 220.

    Какія только причины не придумываемъ мы для тѣхъ несчастій, которыя съ нами случаются? На что мы только не пеняемъ, на лѣво и на право, чтобы имѣть на кого излить свой гнѣвъ? Не золотыя косы, которыя ты рвешь, не бѣлизна груди, которую, раздраженная, ты такъ жестоко колотишь, погубили твоего возлюбленнаго брата при помощи злополучной пули: пеняй на другое. Ливій, говоря о римскомъ войскѣ въ Испаніи, послѣ утраты двухъ братьевъ его, знаменитыхъ полководцевъ {Публій и Кней Сципіонъ.}, flere omnes repente, et offensare capita {Каждый сейчасъ началъ плакать и ударять себя въ голову. Титъ Ливій. XXV. 37.}, это общепринятый обычай. А философъ Біонъ сказалъ объ одномъ королѣ, который вслѣдствіе печали рвалъ себѣ бороду «Думаетъ-ли онъ, что болѣзнь, отъ которой лѣзутъ волосы, облегчаетъ печаль?» {Циц. Тускул. III. 20.} Кто не видѣлъ, какъ глотали и жевали грамоты давились шаромъ отъ костей, чтобы пріобрѣсти или отомстить за потерю своихъ денегъ? Ксерксъ бичевалъ море и послалъ горѣ Атосъ вызовъ, а Киръ впродолженіи нѣсколькихъ дней занялъ цѣлое войско мщеніемъ рѣкѣ Ринѣ за страхъ, который онъ ощутилъ переправляясь черезъ ней; и Калигула разрушилъ великолѣпный домъ въ отместку за то удовольствіе, которое въ немъ имѣла мать {Или можетъ быть непріятность, потому что она была здѣсь заключена. Сенека. О гнѣвѣ III. 22. Костъ.}. Народъ разсказывалъ въ моей молодости, что одинъ изъ нашихъ королей {Вѣроятно Митронъ XI, король (Испаніи) умеръ въ Кастиліи.}, наказанный Богомъ, поклялся ему отомстить, и приказалъ впродолженіи десяти лѣтъ ему не молиться, ни говорить о немъ, ни, насколько это было въ его власти, не вѣрить ему. Этимъ хотѣли доказать не столько глупость, какъ естественную славу народу, о которомъ былъ разсказъ; это пороки всегда сродные: но другіе поступки по правдѣ заключаютъ въ себѣ еще немного болѣе высокомѣрія чѣмъ глупости. Августъ Цезарь, разбитый бурей на морѣ, началъ глумиться надъ богомъ Нептуномъ, и во время великолѣпія цирценскихъ игръ велѣлъ снять его изображеніе съ того мѣста, гдѣ оно было между другими богами, чтобы отомстить ему: въ чемъ онъ еще менѣе извинимъ, чѣмъ онъ былъ, когда, потерявъ одну битву подъ начальствомъ Квинтиліана Вара въ Германіи, онъ переходилъ отъ гнѣва къ отчаянію, ударяясь головой объ стѣну и вскрикивая: «Варъ, отдай мнѣ моихъ солдатъ»; такъ какъ эти превосходятъ всякое безуміе, тѣмъ болѣе, что сюда присоединено нечестіе, и они въ немъ обвиняютъ самаго бога, или судьбу, какъ будто она имѣетъ уши, которыми можно воспользоваться въ дракѣ; по примѣру Ѳракійцевъ, которые, когда гремитъ громъ или сверкаетъ молнія, начинаютъ стрѣлять въ небо, обуреваемые титаническимъ мщеніемъ, чтобы ударами стрѣлъ возвратить бога къ разуму.

    А какъ говоритъ этотъ древній поэтъ у Плутарха:

    Point ne se fault courroucer aux affairée,

    Il ne leur chault de toutes nos cholcres 1).

    1) Не нужно сердиться въ дѣлахъ, имъ ни холодно, ни жарко отъ нашего гнѣва.

    Но мы никогда не будемъ достаточно бранить отклоненія нашего ума.

    ГЛАВА V.
    Долженъ-ли начальникъ осажденнаго города выходить для переговоровъ.
    [править]

    Луцій Маркъ {Титъ Ливій называетъ этого полководца римлянъ — Квинтъ Марцій.}, легатъ римлянъ во время войны противъ Персея царя Македоніи, желая выиграть время, которое ему еще было нужно для окончательнаго снаряженія своего войска, пустилъ въ дѣло предложеніе о соглашеніи, усыпленный которымъ царь согласился на перемиріе на нѣсколько дней, давая этимъ способомъ своему врагу удобный случай и время для вооруженія; благодаря чему послѣдовала окончательная гибель царя. Это именно то, въ чемъ; старцы сената, помнящіе о правахъ своихъ отцовъ, осуждали этотъ обыкновенный обычай, какъ враждебный ихъ древнему стилю, который, говорили они, заключался въ томъ, чтобы сражаться съ доблестью, но не съ хитростью, ни нападеніями врасплохъ, и ночными сшибками, ни подложнымъ бѣгствомъ и вторичными неожиданными атаками; предпринимая войну не иначе, какъ по объявленіи ея, и часто по указаніи часа и мѣста битвы.

    Благодаря этому сознанію они отослали къ Пирру его предателя доктора, и къ Фалискамъ ихъ вѣроломнаго школьнаго учителя. Это были формы въ самомъ дѣлѣ римскія, не греческой хитрости, и коварства пуническаго, гдѣ побѣждать силой менѣе славно чѣмъ обманомъ. Надувательство можетъ служить для раза, но тотъ только считаетъ себя побѣжденнымъ, кто знаетъ что имъ онъ былъ не хитростью, не благодаря судьбѣ, но храбростью, лицомъ къ лицу на открытой и справедливой войнѣ.

    Хорошо видно изъ этихъ словъ этихъ простодушныхъ людей, что они еще не были знакомы съ прекраснымъ изреченіемъ.

    Dolus, an virtus, quis in hoste requirat 1).

    1) Не все-ли равно, употребляютъ-ли противъ врага хитрость или храбрость. Вирг. Энеида. II. 390.

    Азатры, говоритъ Полибій {I. XII. Гл. 1.}, ненавидѣли всякій обманный путь въ своихъ воинахъ, считая побѣдой только ту, гдѣ мужество ихъ враговъ было сломлено.

    Eam vir sanctus et sapiens seiet veram esse victoriam, quae, salva fide et integra dignitate, parabitur {Человѣкъ мудрый и добродѣтельный долженъ знать, что единственная настоящая побѣда та, которую одерживаютъ, оставляя неприкосновеннымъ достоинство и добросовѣстность. Флор. І, 12.}, говоритъ другой:

    Vosue velit, an me, regnare hera, quidve ferat, fora,

    Virtute experiamur 1).

    1) Будемъ испытывать храбростью, намъ-ли или мнѣ всемогущая судьба предназначаетъ. Орестъ. Энній у Циц. de Officiis 1. 12.

    Въ царствѣ Терната, среди этихъ народовъ, которыхъ мы съ такой увѣренностью называемъ варварскими, обычай предписываетъ, чтобы они не предпринимали войны безъ объявленія ея сначала, присоединяя къ нему пространное исчисленіе средствъ, которыя они могутъ употребить въ ней; напримѣръ, сколько людей, какіе боевые снаряды, какое оружіе, наступательное или оборонительное; также, когда это сдѣлано, если ихъ враги не уступаютъ и не приходятъ къ соглашенію, они ставятъ себѣ закономъ воспользоваться во время войны всѣмъ тѣмъ, что помогаетъ побѣдить, не упрекая себя.

    Древніе Флорентинцы были такъ далеки отъ желанія добыть обманомъ преимущество надъ своими врагами, что они ихъ предупреждали за мѣсяцъ, прежде чѣмъ двинуть свое войско въ полѣ, постояннымъ звономъ колоколовъ, который они называли Мартинэлла {Отъ Св. Мартина.}.

    Что касается насъ, менѣе суевѣрныхъ и думающихъ, что прославился тотъ, кто получилъ выгоды отъ войны, и повторяющихъ вслѣдъ за Лизандромъ: «гдѣ не можетъ помочь шкура льва, тамъ нужно къ ней пришить кусочекъ отъ шкуры лисицы» {Плутархъ. Жизнь Лизандра. Т. 4. Эта поговорка осталась популярной въ сред. вѣка, память объ ней даже сохранилась въ нѣкоторыхъ гербахъ, гдѣ видны львы съ хвостами лисицы.}, у насъ самые обыкновенные случаи обмана вытекаютъ изъ этого обычая; и нѣтъ другого часа, говоримъ мы, гдѣ-бы полководецъ долженъ быть болѣе на-сторожѣ, чѣмъ во время переговоровъ и договоровъ мирныхъ, и по этой причинѣ правило, — «что не нужно никогда, чтобы начальникъ осажденнаго города выходилъ самъ для переговоровъ», держится на устахъ всѣхъ боевыхъ людей нашего времени. Во времена нашихъ отцовъ это ставили въ вину Монмору и д’Ассиньи, защищавшихъ Музонъ отъ графа Нассаускаго.

    Но все-же въ этомъ отношеніи можно было-бы извинить того, который-бы такимъ образомъ покинулъ городъ, чтобы безопасность и преимущество остались на его сторонѣ, какъ сдѣлалъ это въ городѣ Релѣ графъ Гій де-Рингонъ (если вѣрить дю-Бэллэ, потому что Риччардини говоритъ, что это былъ онъ самъ), когда владѣлецъ Эскю приблизился къ нему для переговоровъ. Онъ совсѣмъ не оставилъ своей крѣпости, и потому, когда поднялось возмущеніе во время этихъ переговоровъ, не только д’Эскю и его войско, которое приблизилось вмѣстѣ съ нимъ, оказалось самымъ слабымъ, такъ что Александръ де-Тривульсъ былъ тамъ убитъ, но онъ самъ былъ принужденъ для большей безопасности послѣдовать за графомъ, и скрыться на честное слово послѣдняго въ городъ, для защиты отъ ударовъ.

    Эвменъ, въ городѣ Норѣ, принуждаемый Антигономъ, который его осаждалъ, выйдти, чтобы поговорить съ нимъ, ссылаясь на то, что это было вполнѣ естественно, чтобы онъ вышелъ къ нему, такъ какъ онъ былъ самый старшій и самый сильный, Евменъ, давъ этотъ благородный отвѣтъ: «Я никогда не буду считать человѣка старшимъ себя, доколѣ буду имѣть мечъ въ своей власти», не согласился на это, пока Антигонъ не далъ ему въ заложники Птоломея своего племянника {Плутархъ. Жизнь Эвмена. Ч. 5.}.

    Однако есть и такіе, которые остались еще очень довольны, что вышли на честное слово осаждавшаго; тому свидѣтель Генрихъ де-Во, шампанскій рыцарь, который былъ осажденъ въ замкѣ Коммерси англичанами. Когда Варѳоломей де-Боннъ {Варѳоломей де-Брюнь по Фруксару.}, который руководилъ ею, приказалъ подкопать снаружи большую часть замка, такъ что оставалось только поджечь, чтобы задавить осажденныхъ подъ развалинами, и потребовалъ отъ Генриха, чтобы тотъ вышелъ для переговоровъ для своей-же пользы, такъ какъ онъ потомъ сдѣлался Четвертымъ, и когда ему доказали его-же очевидную гибель, онъ почувствовалъ себя въ этомъ крайне обязаннымъ врагу. Послѣ того, какъ онъ безусловно cдaлcя съ своимъ войскомъ, когда былъ подложенъ огонь въ мину, деревянныя щепы разрушивались, замокъ былъ уничтоженъ до основанія, — я легко довѣряю другому, но я дѣлаю это съ трудомъ, когда я дамъ поводъ подумать, что я скорѣе сдѣлалъ это изъ отчаянія и недостатка мужества, чѣмъ изъ чистосердечія и довѣрія къ его честности.

    ГЛАВА VI.
    Часъ переговоровъ опасенъ.
    [править]

    Между тѣмъ я видѣлъ недавно по сосѣдству со мной въ Мюссидонѣ {Или Мюсиданъ, городокъ Поригора.}, что тѣ, которые были изгнаны оттуда силой нашего войска, и прочіе изъ ихъ приверженцевъ, кричали какъ объ измѣнѣ, что во время прелиминарій мира и перемирія, ихъ застали врасплохъ, и окончательно разбили: вещь которая, при случаѣ, имѣла-бы правдоподобіе въ другомъ столѣтіи. Но, какъ я только что сказалъ, наши пріемы совершенно разнятся отъ этихъ правилъ, и не нужно ждать довѣрія однихъ къ другимъ, пока послѣдняя печать не будетъ приложена къ обязательству, еще и тогда есть много дѣла, и всегда рискованно довѣрить распущенности побѣдоноснаго войска наблюденіе за честнымъ словомъ, даннымъ городу, который только что сдался, вслѣдствіе кроткой и благопріятной капитуляціи, и открыть въ него, съ самаго начала, свободный доступъ солдатамъ.

    Л. Эмилій Регилій, римскій преторъ, потерявъ въ попыткахъ взять городъ Ѳокею силой, вслѣдствіе замѣчательнаго мужества его жителей, которые его храбро защищали, дѣлаетъ съ ними условіе принять ихъ въ число друзей римскаго народа, и войти въ него какъ въ союзный городъ, отнимая у нихъ всякій страхъ за враждебное дѣйствіе; но когда онъ вступилъ туда и ввелъ свое войско, дабы его могли видѣть въ большомъ великолѣпіи, у него недостало власти сдержать своихъ людей, какія онъ ни употреблялъ усилія; и онъ видѣлъ собственными глазами, какъ ограбили большую часть города, такъ какъ права жадности и мести были сильнѣй его власти и военной дисциплины.

    Клеоменъ говорить, что какое-бы зло ни могли сдѣлать и врагамъ на войнѣ, оно не касается правосудія и не подчинено ему, на столько-же по отношенію боговъ какъ и людей, поэтому, заключивъ съ Армянами перемиріе на семь дней, на третью ночь послѣ того, онъ напалъ на нихъ совсѣмъ сонныхъ и разбилъ ихъ, ссылаясь на то, что въ условіяхъ перемирія не было говорено о ночахъ; но боги отомстили за эту вѣроломную хитрость.

    Во время переговоровъ и въ то время какъ они были увѣрены въ своей безопасности, городъ Казилинумъ былъ взятъ врасплохъ. Это было въ вѣкъ и наиболѣе -справедливыхъ полководцевъ и самой совершенной римской милиціи, такъ какъ не сказано, чтобы данное время и мѣсто не позволяли пользоваться низостью нашихъ враговъ, также какъ мы пользуемся ихъ трусостью. Безъ сомнѣнія война имѣетъ много основательныхъ преимуществъ въ ущербъ разуму: и здѣсь нужно придерживаться правила — neminem id agere, ut ex altering proeditur inscitia {Что никто не долженъ искать обратить себѣ на пользу тупость другого. Сенека, de Offic. III. 17.}, но я удивляюсь тому объему, которое ему даетъ Ксенофонтъ въ рѣчахъ и въ разныхъ подвигахъ своего совершеннаго императора; Ксенофонтъ — авторъ большаго вѣса въ такихъ вещахъ, одновременно великій полководецъ и философъ изъ числа первыхъ учениковъ Сократа, но я не соглашаюсь съ тѣми размѣрами, въ которыхъ онъ освобождаетъ себя отъ всего и вездѣ.

    Когда Д’Обиньи, осаждая Капую, произвелъ тамъ страшное опустошеніе, а Фабрицій Колонна, начальникъ города, вступилъ съ нимъ въ переговоры съ бастіона, и его люди ослабили дозоры, наши взяли городъ и разрушили все до основанія. И не такъ давно, въ Ивуа {Ивуа или Карильанъ, городокъ на рѣкѣ Шіеръ, въ четырехъ миляхъ отъ Седана. V. Леклеркъ.}, Юліанъ Роммеро, сдѣлавъ промахъ, войдя для переговоровъ съ господиномъ коннетаблемъ, нашелъ при возвращеніи свой городъ взятымъ. Но чтобъ и намъ не уйти, не оправдавъ себя, Маркизъ Пескарь, осадилъ Генуей, коброй управлялъ герцогъ Октавіанъ Фрегозъ подъ нашимъ покровительствомъ, и миръ между ними былъ подвинуть уже настолько впередъ, что его считали совершившимся; но въ моментъ его заключенія, Испанцы пробравшись внутрь, поступили какъ послѣ полной побѣды. И съ тѣхъ поръ въ Линьи, въ Барруа, гдѣ управлялъ графъ де-Бріенъ, императоръ, осадивъ его лично, и Бертевилль, лейтенантъ вышеназваннаго графа, вошли въ переговоры, и во время переговоровъ городъ былъ взятъ.

    Fil il rincer sepremani laudabil cosa,

    Vincasi о per fortune, о per ingegno 1),

    1) Побѣдилъ-ли ты, благодаря случаю, или искусству, она тѣмъ не менѣе славна. Аріостъ. п. XV. ст. I.

    говорятъ они: но философъ Хризиппіусъ не былъ этого мнѣнія, и я точно также. Онъ говоритъ, что тѣ, которые бѣгаютъ взапуски, должны хорошенько направить всѣ свои силы на проворство, но однакожъ ими отнюдь не позволено положить руку на своего противника, чтобы его остановить, ни подставить ногу, чтобъ онъ упалъ {Циц. de offic. III. 10.}. И еще болѣе великодушно отвѣтилъ великій Александръ Полиперкану, который убѣждалъ его воспользоваться преимуществомъ, которое ему давала темнота ночи, чтобы напасть на Дарія: «Нѣтъ, не мнѣ искать краденыхъ побѣдъ: malo me fortunae poeniteat, quam victoriae pudeat {Я предпочитаю жаловаться на судьбу, чѣмъ краснѣть отъ моей побѣды. Кипитъ Курцій. IV. 13.}.

    Atqe idem fugientem haud est dignotus Oroden

    Sternere, nec iactn caecum dare cuspide vulnus:

    Obvius, adversoque occurrit, seque riro rir

    Contulit, haud fur to melior, sed i’ortibus armis 1).

    1) Чезенсъ не снисходить ударить Ордена во время бѣгства, — ни ранить его невидимой стрѣлой. Онъ преслѣдуетъ его, настигаетъ, нападаетъ спереди: врагъ хитрости, онъ хочетъ побѣдить одной доблестью. Вирг. Энеида. X. 731

    ГЛАВА VII.
    Что намѣреніе произноситъ приговоръ надъ нашими дѣйствіями.
    [править]

    Смерть, говорятъ, освобождаетъ насъ отъ всѣхъ обязательствъ J Я знаю нѣкоторыхъ, которые поняли это на разные лады. Генрихъ седьмой, король Англіи, вошелъ въ соглашеніе съ донъ Филиппомъ, сыномъ императора Максимиліана, или говоря болѣе почтительно, съ отцомъ императора Карла V: вышеназванный Филиппъ передаетъ въ его руки герцога Суффолька бѣлой Розы, его врага, который бѣжалъ и удалился въ Нидерланды, а онъ на этомъ условіи обѣщаетъ не предпринимать ничего противъ жизни вышеназваннаго герцога; однако, умирая, онъ наказалъ въ завѣщаніи своему сыну умертвить его внезапно, послѣ того какъ онъ испуститъ духъ. Недавно, въ трагедіи,; которую розыгралъ въ Брюсселѣ герцогъ Альба надъ графами де-Горнъ и д’Эгмонъ {Де-Горнъ и л’Эгмонъ, обезглавленные 4 іюня 1568 г.}, было много замѣчательнаго: между прочимъ то, что графъ д’Эгмонъ, на честное слово и увѣреніе котораго сдался графъ де-Горнъ герцогу Альбѣ, настойчиво требовалъ, чтобы казнили сто первымъ, для того, чтобы смерть избавила его отъ обязательства, которое онъ имѣлъ относительно вышеназваннаго графа де-Горнъ. Кажется, что смерть не освободила перваго отъ даннаго слова, и что второй расквитался съ нимъ, даже не умирая — съ насъ нельзя требовать выше нашихъ средствъ, по той причинѣ, что дѣйствія и исполненія отнюдь не въ нашей власти, и что нѣтъ ничего сознательнаго въ нашей власти, кромѣ воли: на ней то основываются по необходимости и утверждаются всѣ правила дома человѣка. Такимъ образомъ, графу д’Эгмонъ, который полагалъ, что его душа и воля связаны его обѣщаніемъ, хотя власть для приведенія его въ исполненіе не была въ его рукахъ, былъ прощенъ его долгъ, когда онъ пережилъ графа де-Горнъ.

    Но короля Англіи, который не сдержалъ своего слова преднамѣренно, нельзя извинить за то, что онъ отсрочилъ до своей смерти приведеніе въ исполненіе своего вѣроломства; также мало какъ каменьщика Геродота {Архитекторъ сокровищницъ Рамснеппа Геродотъ. II. 221.}, который, честно сохранивъ впродолженіи своей жизни тайну про сокровища царя Египта, своего господина, умирая, открылъ ея своимъ дѣтямъ.

    Я видѣлъ нѣсколькихъ въ мое время, которые, убѣждаемые своею совѣстью отказаться отъ чужаго, намѣревались присвоить его по завѣщанію и по своей кончинѣ. Они ничего не дѣлаютъ путнаго, ни кончая такое спѣшное дѣло, ни желая загладить оскорбленіе съ какъ можно меньшимъ чувствомъ злобы и пользой. Они обязаны дать какъ можно больше своего; и тѣмъ имъ труднѣе и неудобнѣе извиниться, чѣмъ ихъ удовольствіе законнѣе и похвальнѣе. Покаяніе должно быть обременительно; тѣ еще хуже дѣлаютъ, которые приберегаютъ обнаруженіе какой-нибудь злобной воли относительно ближняго до своей послѣдней воли, скрывши ее во время жизни, и этимъ показываютъ, какъ мало заботятся они о собственной чести, раздражая обиженнаго противъ своей памяти, и еще меньше о своей совѣсти, такъ какъ они не съумѣли заставить смолкнуть неудовольствіе ради уваженія даже къ смерти, и простирая жизнь за предѣлы своей. Неправедны судьи, которые берутся судить, тогда какъ они не обладаютъ знаніемъ дѣла. Я буду стараться, если смогу, чтобы моя смерть не обнаружила того, что моя жизнь не сказала сперва во всеуслышаніе»

    ГЛАВА VIII.
    О праздности.
    [править]

    Какъ пустопорожнія земли изобилуютъ сотнями тысячъ разныхъ родовъ дикихъ и ненужныхъ травъ, и если онѣ плодородны, то чтобы пользоваться ими, ихъ нужно приготовить и засѣять извѣстными полезными для насъ сѣменами; точно также случается и съ душами. Если ихъ не замѣняютъ какимъ-нибудь предметомъ, который налагаетъ на нихъ узду и сдерживаетъ ихъ, они бросаются разстроенные то туда, то сюда, въ неясное поле мечтаній.

    Sicut aquae tremulum labris ubi lumen ahenis,

    Sole repercussum, out radinntie imagine lunae,

    Omnia pervulitat late loca; iamque sub auras

    Erigitur, sum inique ferit laqucarin tecti 1).

    1) Такъ когда дрожащій свѣтъ солнца или луны лучезарной отражается волной колеблющейся въ мѣдномъ сосудѣ, онъ летаетъ по всѣмъ окружнымъ мѣстамъ, поднимается на воздухъ, и ударяетъ вверхъ по крышкамъ и высокимъ сводамъ. Вирг. Энеид. VIII. 22.

    и нѣтъ того безумія или той фантазіи, которыя бы они не произвели на свѣтъ въ этомъ волненіи,

    Valut aegri aomnia, vanne

    Einguntur species 1).

    1) Творя себѣ призраки, которыя походятъ на сны больного. Горацій ст. 7.

    Душа, которая не имѣетъ опредѣленной цѣли, теряется {S’occuper c’est jonis.}, такъ какъ говорятъ, что не быть нигдѣ — быть вездѣ.

    Quisquis ubique habitat, Maxime, nusquam habitat 1).

    1) Мартинакъ. кн. VII. Эпигр. 73.

    Недавно, съ тѣхъ поръ что я удалился къ себѣ, рѣшившись насколько это будетъ въ моихъ силахъ, не дѣлать ничего другого, какъ проводить въ тишинѣ и уединеніи то немногое время, что мнѣ осталось жить; мнѣ казалось, нельзя было оказать большую услугу своему уму, какъ оставить его въ полномъ бездѣйствіи, занимать самого себя и обращать вниманіе и успокаиваться на себѣ самомъ, я надѣялся, что онъ можетъ отнынѣ дѣйствовать съ меньшимъ трудомъ, ставъ съ теченіемъ времени болѣе тяжелымъ и болѣе зрѣлымъ: но я нахожу, какъ

    Variant semper dont otia mentem 1),

    1) Бездѣйствіе всегда рождаетъ, тысячу разныхъ мыслей. Лукіанъ.

    что наоборотъ, какъ вырвавшаяся на свободу лошадь, онъ сто разъ даетъ болѣе свободы самому себѣ, чѣмъ онъ требовалъ для другихъ; и порождаетъ во мнѣ непрерывный рядъ столькихъ химеръ и фантастическихъ чудовищъ, безъ порядка, и невпопадъ, что, дабы я могъ разсматривать, я началъ ихъ заносить на бумагу, надѣясь современемъ пристыдить самого {Странно, что, желая записать свои мнимыя глупости, Монтэнь сдѣлалъ такую мудрую книгу, и что предполагая пристыдить ею свой умъ, онъ доставилъ ему безсмертную славу. Это потому, что, на самомъ дѣлѣ, большая часть человѣка — мудрость состоитъ только въ признаніи своего безумія, и какъ ученый тотъ, кто соглашаетесь своемъ невѣжествѣ, такъ мудрый признаеть свою глупость; оттого точная запись нашихъ глупости была-бы для каждаго лучшей книгой разума. Серванъ.}.

    L’orsinete père et tourmente.

    S’occupes, c’est savoir jonis:

    L'àme est un feu qu’ilpent nourris,

    Et qin séteint, s’ilne s’augmente.

    Voltaire.,

    ГЛАВА IX.
    О лжецахъ.
    [править]

    Мнѣ меньше всякаго другого слѣдовало-бы говорить о памяти, потому что я почти не нахожу въ себѣ слѣда ея; и не думаю, чтобы была на свѣтѣ вторая въ такомъ замѣчательномъ упадкѣ. Всѣ мои остальныя способности обыкновенны и ничтожны; но, благодаря этой, я представляю собой странное и очень рѣдкое явленіе, достойное быть увѣковѣченнымъ и прославленнымъ. Кромѣ естественнаго неудобства, отъ котораго я терплю (такъ какъ, конечно, видя ея необходимость, Платонъ правильно называетъ ее великой и могущественной богиней), я долженъ еще выносить уколы моему самолюбію: если у меня на родинѣ хотятъ сказать, что какой нибудь человѣкъ не имѣетъ разсудка, они говорятъ, что онъ не имѣетъ памяти; и когда я жалуюсь на слабость свою {Онъ на это жалуется еще въ главѣ 17 кн. II, и въ главѣ 13 кн. III.}, они останавливаютъ меня, не вѣрятъ мнѣ, какъ будто я обвиняю себя въ безуміи: они не видятъ разницы между памятью и разумомъ; это очень ухудшаетъ мое положеніе. Но они обижаютъ меня; потому что по опыту видно скорѣе обратное, — что превосходная память охотно соединяется съ слабымъ разсудкомъ. Тѣ же самыя слова, которыя обвиняютъ мою болѣзнь, выражаютъ неблагодарность, сваливая на мою память мою привязанность, и изъ природнаго недостатка дѣлаютъ недостатокъ совѣсти: «онъ забылъ, говорятъ, эту просьбу, или это обѣщаніе; онъ не помнитъ о своихъ друзьяхъ; онъ не вспомнилъ сказать, или сдѣлать, или умолчать объ этомъ, изъ любви ко мнѣ». Безъ сомнѣнія, я могу легко забыть, но оставить безъ вниманія порученіе, которое мнѣ далъ мой другъ, я этого не дѣлаю. Пускай удовольствуются моею слабостью, не дѣлая изъ нея нѣкотораго рода злобу, и злобу такъ враждебную моему расположенію духа!

    Оно меня нѣкоторымъ образомъ утѣшаетъ. Во первыхъ потому, что, благодаря этому злу, я главнымъ образомъ исправился отъ худшаго зла, которое-бы легко проявилось во мнѣ, а именно отъ честолюбія; эта слабость нестерпима для того, кто впутывается въ дѣла свѣта; къ тому же отсутствіе памяти развило во мнѣ другія способности, по мѣрѣ того какъ память ослабѣвала, и я легко могъ-бы допустить, что мой умъ и разсудокъ задремали и ослабѣли по примѣру другихъ, не упражняя свои собственныя силы, если-бы чужія изобрѣтенія и чужія мысли были мнѣ извѣстны, благодаря памяти. Даже моя рѣчь отъ этого короче, потому что кладовая памяти обыкновенно обильнѣе запасами, чѣмъ кладовая изобрѣтательной способностію я бы оглушилъ болтовней всѣхъ моихъ друзей, такъ какъ предметы, воспламеняя и притягивая мою рѣчь, пробуждаютъ во мнѣ другую способность, которую я имѣю, а именно — способность ихъ изображать и ими управлять. А это нехорошо: я убѣждаюсь въ этомъ примѣромъ нѣкоторыхъ моихъ личныхъ друзей. По мѣрѣ того, какъ память доставляетъ имъ весь предметъ въ настоящемъ видѣ, они такъ замедляютъ свое повѣствованіе, и переполняютъ его столькими ненужными подробностями, что если разсказъ хорошъ, они затемняютъ его достоинство; а если онъ его не имѣетъ, вы проклинаете или ихъ память, или недостатокъ ихъ разсудка. Трудно установить рѣчь и оборвать ее въ то время, когда она въ самомъ разгарѣ; и нигдѣ лучше нельзя испытать силу лошади, какъ сдѣлавши быструю и крутую одержку. Даже между дѣльными людьми я вижу такихъ, которые хотятъ и не могутъ остановиться въ своемъ бѣгѣ; и между тѣмъ какъ они ищутъ гдѣ-бы имъ закончить свой путь, они продолжаютъ идти, балясничая и волоча ноги какъ люди, которые падаютъ въ обморокъ отъ слабости. Въ особенности опасны старики, у которыхъ остается воспоминаніе о прошлыхъ вещахъ и которые потеряли воспоминаніе о томъ, что они ихъ уже много разъ повторяли: я видѣлъ, какъ очень веселые разсказы дѣлались очень скучными въ устахъ одного господина, такъ какъ каждый изъ присутствующихъ прослушалъ его сотый разъ.

    Во вторыхъ, я утѣшаюсь тѣмъ, что я меньше помню о полученныхъ оскорбленіяхъ, какъ говорилъ извѣстный древній писатель {Циц. Pro Ligar. 12. Oblivisci nihil soles, nisi injurias. V. Леклеркъ.}: мнѣ нуженъ былъ-бы протоколъ, какъ Дарію, который заставлялъ пажа каждый разъ, какъ онъ садился за столъ, три раза пропѣть ему на ухо, чтобы не забыть про оскорбленіе, нанесенное ему Аѳинянами: «Государь, помни объ Аѳинянахъ» {Геродотъ. V. 105. Леклеркъ.}; съ другой стороны мѣста и книги которыя я вновь вижу, улыбаются мнѣ всегда свѣжей новизной.

    Не безъ основанія говорятъ, что кто не чувствуетъ свою память достаточно сильной, не долженъ становиться въ ряды лгуновъ. Я, правда, знаю, что грамматики {Ктидій у Авла-Геллія. XI. 11, и въ Ноніусѣ V, 80 Монтэнь только приводитъ здѣсь этого грамматика.} дѣлаютъ различіе между «сказать ложь» и «лгать», и говорятъ, что сказать ложь — это сказать вещь выдуманную, но которую считали истиной; и что по опредѣленію слова лгать по латыни, откуда произошло наше французское, это значитъ идти противъ своей совѣсти; и что вслѣдствіе этого, это касается только тѣхъ, которые говорятъ обратное тому, что знаютъ; эти послѣдніе или выдумываютъ часть или все, или искажаютъ и измѣняютъ истинную основу {Мы убѣждаемъ иногда самихъ себя, въ нашей собственной лжи, чтобы не разубѣждаться въ ней, и мы обманываемъ себя, чтобы обманывать другихъ. Вовернаръ.}. Когда они искажаютъ и измѣняютъ съ тѣмъ, чтобы помѣстить ихъ въ тотъ же часто разсказъ, трудно имъ не смутиться, потому что предметъ, помѣстившись первымъ передъ памятью, какъ онъ есть, и запечатлѣвшись такимъ путемъ познанія и науки, не можетъ не представиться ея воображенію, изгоняя ложь, которая не можетъ здѣсь имѣть ни такой твердой, ни такой увѣренной почвы, и чтобы обстоятельства первоначальнаго обученія, при всякомъ удобномъ случаѣ, прокрадываясь въ умъ, не заставили потерять воспоминаніе о вещахъ, завѣдомо ложныхъ и испорченныхъ. Оттого что они всецѣло выдумываютъ, имъ кажется, что они тѣмъ менѣе могутъ опасаться ошибокъ, такъ какъ нѣтъ никакого противоположнаго впечатлѣнія, которое оскорбляло-бы ихъ обманъ. Однако вотъ еще что, потому что это пустой предметъ, въ которомъ незачто ухватиться, онъ легко ускользаетъ изъ ихъ памяти, если она не очень увѣрена въ себѣ. Въ этомъ я часто имѣлъ случай убѣдиться, — и забавно, въ ущербъ тѣмъ, которые хватятся не иначе слагать свою рѣчь, какъ смотря по тому, служитъ-ли она для дѣлъ, которыя они ведутъ, и нравится-ли это великимъ мира сего, съ которыми они говорятъ; потому что, такъ какъ обстоятельства, которымъ они хотятъ подчинить свою вѣру и совѣсть, подвергаются многимъ перемѣнамъ, нужно чтобы ихъ рѣчь вмѣстѣ съ тѣмъ разнообразилась; отчего случается, что про то же самое они говорятъ то сѣро, то желто, иному человѣку, что это такого рода, иному другаго; и если случайно эти люди воспользовались-бы такими противоположными свѣдѣніями, что станется съ этимъ прекраснымъ искусствомъ, помимо того, что они часто сами такъ неосторожно смущаются, потому что какой-бы памяти хватило запомнить столько разнообразныхъ формъ, которыя они создали объ одномъ и томъ же предметѣ? Я видѣлъ нѣсколькихъ въ мое время, которые завидовали славѣ этой прекраснаго рода осторожности, и которые все-же видѣли, что если она и славится, то все же дѣйствія она не производить.

    По-истинѣ, лганье проклятый порокъ, мы только люди и соединены другъ съ другомъ лишь благодаря слову. Если бы мы понимали весь его ужасъ и все его значеніе, мы преслѣдовали бы его огнемъ, съ большею справедливостью чѣмъ, за другія преступленія. Я нахожу, что обыкновенно имѣютъ привычку очень неумѣстно карать дѣтей за невинныя заблужденія, и что ихъ мучатъ за невинные поступки, которые не производятъ впечатлѣнія и не имѣютъ послѣдствія. Одно лганье, и упрямство мнѣ кажутся такими, съ появленіемъ и успѣхомъ которыхъ нужно было бы бороться: онѣ ростутъ всюду и всегда, и съ тѣхъ поръ какъ дано было это ложное направленіе языку, просто диво, насколько трудно его измѣнить; отчего случается, что въ общемъ честные люди подвержены и порабощены ему. Я знаю одного хорошаго малаго, ученика портнаго, который, я никогда не слыхалъ, чтобы сказалъ хоть разъ правду, когда она можетъ служить ему на пользу. Если бы какъ истина, ложь имѣла одинъ видъ, мы были бы въ лучшихъ отношеніяхъ; потому что мы считали бы достовѣрнымъ противоположное тому, что сказалъ бы лгунъ, но обратная сторона истины имѣетъ сотню тысячъ образцовъ и необъятное поле. Пиѳагорійцы дѣлаютъ добро достовѣрнымъ и опредѣленнымъ, зло неопредѣленнымъ и не достовѣрнымъ. Тысяча дорогъ отдаляютъ отъ цѣли, — одна туда идетъ. Конечно, я не увѣряю себя, что могу совладать съ собой, предохранить отъ явной и крайней опасности нахальной и торжественной ложью. Одинъ древній отецъ говоритъ, что мы лучше себя чувствуемъ въ обществѣ знакомой собаки, чѣмъ человѣка, языкъ котораго намъ не извѣстенъ. Ut ехіегnus alieno non sit hominis vice {Такъ что два человѣка различныхъ народовъ. — люди по отношенію другъ къ другу. Плиній. Ест. Ист. VII. I.}. А на сколько фальшивая рѣчь менѣе общежительна чѣмъ молчаніе!

    Король Францъ I хвастался, что онъ этимъ способомъ разставилъ западню Франциску Таверну, послу Франца Сфорца, герцога Миланскаго, человѣку извѣстному умѣніемъ болтать. Послѣдній былъ отправленъ съ извиненіемъ отъ своего господина къ его величеству въ поступкѣ большой важности, который заключался въ слѣдующемъ: король, — чтобы все же сохранить нѣкоторыя тайныя сношенія съ Италіей, откуда его недавно выгнали, даже изъ герцогства Миланскаго, — рѣшилъ держать около герцога съ своей сгороны дворянина, посла на самомъ дѣлѣ, но по наружности частнаго человѣка, который по виду былъ бы тамъ по собственнымъ дѣламъ, тѣмъ болѣе, что герцогъ, который несравненно болѣе зависѣлъ отъ императора (съ тѣхъ поръ такимъ образомъ, какъ онъ велъ переговоры о бракѣ съ его племянницей, дочерью короля датскаго, теперь вдовствующей герцогиней Лотарингіи), не могъ открыть безъ большаго интереса для себя, что имѣетъ нѣкоторыя темныя сношенія и переговоры съ нами. Пригоднымъ для этого порученія оказался одинъ Миланскій дворянинъ, конюшій короля, по имени Мервэлль. Отправленный съ тайными вѣрительными грамотами и наставленіями какъ посолъ, и съ другими рекомендательными письмами къ герцогу касательно его частныхъ дѣлъ, для отвода глазъ и на показъ, онъ оставался такъ долго около герцога, что у императора явилось нѣкоторое чувство досады, которое повлекло за собой то, что случилось потомъ, какъ мы думаемъ: а именно, что подъ видомъ какого то убійства герцогъ вдругъ въ одну прекрасную ночь велѣлъ ему отрубить голову, и судъ надъ нимъ поконченъ въ два дня. Когда Францискъ явился съ готовымъ, длиннымъ и искаженнымъ, изложеніемъ этого дѣла (такъ какъ король обратился по поводу его съ требованіемъ удовлетворенія ко всѣмъ князьямъ христіанскаго міра и къ самому герцогу), — онъ былъ выслушанъ во время утреннихъ занятій, и съ этой цѣлью придумалъ нѣсколько прекрасныхъ вѣроятій случившагося: что его господинъ никогда не принималъ нашего посла ни за что другое, какъ за частнаго человѣка и своего подданнаго, который явился для своихъ дѣлъ въ Миланъ, и который никогда не жилъ тамъ подъ другимъ видомъ, отрицая даже, что онъ зналъ его принадлежность къ придворному штату короля, и что онъ былъ извѣстенъ ему, и далекъ отъ того, чтобы принимать его за посла; король въ свою очередь наступалъ на него съ разными возраженіями и вопросами, и нападая на него со всѣхъ сторонъ, приперъ его наконецъ вопросомъ объ казни, совершенной ночью и какъ бы тайкомъ, на что смущенный бѣдняга отвѣчалъ, — чтобы прикинуться честнымъ — что изъ уваженія къ его величеству, герцогъ былъ бы очень огорченъ, чтобы подобная казнь была бы совершена днемъ. Всякій можетъ себѣ представить, въ какомъ видѣ онъ былъ поднятъ, порѣзавшись столь смѣло объ такой носъ, какъ носъ короля Франца.

    Папа Юлій второй, отправилъ посла къ королю Англіи для возбужденія его противъ короля Франца. Когда посолъ доложилъ о своемъ порученіи, и король Англіи, остановившись въ своемъ отвѣтѣ на затрудненіяхъ, которыя онъ находилъ въ приготовленіяхъ, которыя необходимы для борьбы съ такимъ могущественнымъ королемъ, приводилъ нѣсколько доводовъ, — посолъ не кстати отвѣтилъ, что онъ ихъ также принялъ во вниманіе съ своей стороны и говорилъ о нихъ папѣ. Этимъ словомъ, которое такъ мало соотвѣтствовало его порученію, заключавшемся въ томъ, чтобы немедленно побудить его къ войнѣ, король Англіи воспользовался какъ первымъ доводомъ для того, что онъ потомъ нашелъ на дѣлѣ, что этотъ посолъ въ частности склонялся на сторону Франціи; и когда онъ увѣдомилъ его господина, его имущество было описано, и за малымъ стало, чтобы онъ не лишился жизни {Эразмъ Орр. T. IV, собр. 684, изд. Лейд. 1703, in folio.}.

    ГЛАВА X.
    О скорой или медленной рѣчи.
    [править]

    One ne furent à touts toutes graces données 1):

    1) Никогда всѣ не были надѣлены всѣми добродѣтелями. Этотъ стихъ заимствованъ изъ одного сонета Ла-Бэоти.

    оттого то мы видимъ, что нѣкоторые къ дару краснорѣчія присоединяютъ легкость и находчивость, и, какъ говорятъ, такъ ловки, что на каждомъ концѣ поля они готовы; другіе, болѣе медлительные, не говорятъ ничего, не продумавъ и не подготовивъ сначала. Какъ женщинамъ внушаютъ заниматься играми и тѣлесными упражненіями, сообразно съ тѣмъ, что у нихъ красивѣе всего, такъ, если бы мнѣ пришлось посовѣтовать также насчетъ одного изъ этихъ двухъ преимуществъ краснорѣчія, въ чемъ въ нашемъ столѣтіи кажется главнымъ образомъ хвастаются проповѣдники и адвокаты, медлительный, мнѣ кажется, былъ бы болѣе у мѣста проповѣдникомъ, и другой болѣе у мѣста адвокатомъ, потому что занятіе того даетъ сколько ему угодно свободнаго времени для приготовленія себя, и потомъ его поприще протекаетъ одною нитью, однимъ рядомъ, безъ перерыва, тогда какъ выгоды адвоката заставляютъ его вступать въ бой во всякое время; и неожиданные отвѣты его противной стороны выбиваютъ его изъ принятаго направленія, такъ что ему немедленно нужно принять новое рѣшеніе. Но при свиданіи Папы Клемента и короля Франца въ Марселѣ случилось совсѣмъ наоборотъ, что нѣкто Пойэ, человѣкъ всю жизнь проведшій въ адвокатурѣ, пользовавшійся большою извѣстностью, имѣлъ порученіе держать папѣ рѣчь, и обдумавъ ее давно, даже какъ говорятъ, привезъ изъ Парижа ее совсѣмъ готовую, въ тотъ самый день, какъ ее нужно было произнести. Папа, боясь, чтобы ему не сказали ничего такого, что могло бы оскорбить пословъ другихъ государей, которые его окружали, сообщилъ королю краткое содержаніе, которое ему казалось наиболѣе подходящимъ къ мѣсту и времени, но случайно, совсѣмъ другое, чѣмъ то, надъ которымъ Пойэ трудился; такъ что его рѣчь дѣлалась излишней и ему нужно было составить другую, но такъ какъ онъ чувствовалъ себя къ этому неспособнымъ, кардиналъ Дю-Бэллэ долженъ былъ заняться этимъ дѣломъ. Доля адвоката тяжелѣе доли проповѣдника; и мы, несмотря на это, находимъ, это мое мнѣніе, больше порядочныхъ адвокатовъ, чѣмъ проповѣдниковъ, по крайней мѣрѣ во Франціи, какъ будто болѣе прирождено разуму имѣть быстрые и неожиданные процессы, и болѣе прирождено сужденію быть медленнымъ и степеннымъ. Но кто остается совсѣмъ нѣмымъ, если не имѣетъ досуга для приготовленія себя, и тотъ также, кому досугъ не даетъ преимущества лучше выразиться. — одинаково странны.

    ^Разсказываютъ про Севера Кассія, что онъ лучше говорилъ не подумавши^что онъ болѣе обязанъ былъ судьбѣ, чѣмъ своему прилежанію; что ему полезно было быть взволнованнымъ, когда онъ говорилъ, и что его противники боялись уколоть его, изъ страха чтобы гнѣвъ не удвоилъ его краснорѣчія. Я знаю по опыту это условіе природы, которая не можетъ выдержать пылкаго и трудолюбиваго преднамѣренія: если оно не выливается легко и свободно, въ немъ нѣтъ ничего путнаго.

    Мы говоримъ про нѣкоторыя сочиненія, что отъ нихъ несетъ масломъ и лампой, за извѣстную рѣзкость и грубость, которую трудъ придаетъ тому, гдѣ онъ имѣетъ значительное участіе. Но кромѣ того забота о томъ, чтобы хорошо поступить, и это напряженіе души слишкомъ связанной и погруженной въ свое занятіе, сокрушаетъ ее и мѣшаетъ ей; также какъ случается съ водой, которая, стремясь съ силой, не можетъ найти выхода изъ открытаго горлышка для всего своего напора и количества. Въ этомъ состояніи природы, о которомъ я говорю, случается вмѣстѣ съ тѣмъ тоже и то, что оно требуетъ, чтобы его волновали и возбуждали сильныя страсти, какъ гнѣвъ Кассія (такъ какъ это движеніе было бы слишкомъ рѣзкимъ); оно желаетъ, чтобы его не укрощали, но упрашивали: оно желаетъ быть возбужденнымъ и пробужденнымъ странными настоящими и неожиданными случайностями, если оно предоставлено себѣ, оно только томится и хирѣетъ; волненіе — его жизнь. Я не хорошо владѣю самимъ собою и своими способностями: случайность имѣетъ тутъ болѣе правъ, чѣмъ я: случай, общество, даже дрожаніе моего голоса болѣе извлекаетъ изъ моего ума, чѣмъ я самъ могу найти, когда я самъ занимаюсь имъ и зондирую его. Оттого слова лучше сочиненій, если можно дѣлать выборъ, гдѣ нѣтъ цѣны. Случается со мной и то, что я не нахожу себя тамъ, гдѣ я себя ищу, и чаще нахожу себя случайно, чѣмъ вслѣдствіе изслѣдованія своего сужденія. Я охотно отпустилъ бы какую нибудь остроту, когда я пишу (само собою разумѣется, плоскую для другаго, умную для себя, оставимъ всѣ эти вѣжливости, всякимъ говорится это, сообразно съ своей силой): я ея окончательно лишился, такъ что я не знаю, что я хотѣлъ сказать; иногда другой находилъ ее раньше меня. Если бы я употреблялъ бритву всюду, гдѣ представляется случай, я бы совсѣмъ смутился. Стеченіе обстоятельствъ укажетъ мнѣ какой нибудь другой разъ на день, болѣе ясный, чѣмъ полдень, и заставитъ меня удивиться моей нерѣшительности.

    ГЛАВА XI.
    О предсказаніяхъ.
    [править]

    Что касается до оракуловъ, то достовѣрно, что задолго до пришествія Іисуса Христа, они начали терять свое вліяніе, такъ какъ мы видимъ, что Цицеронъ силился найти причину ихъ упадка, и эти слова принадлежать ему: Cur isto modo iam oracula Delphis non eduntar, non modo nostra aetate, sed iamdia; ut nihil posait esse contemptius {Почему подобныхъ оракуловъ не слушаютъ болѣе въ Дельфахъ, не только въ наши дни, но даже давно? Ничего такъ не презирается, какъ оракулы. Цицер. dе Divination. II.}? Но что касается до другихъ предсказаній, которыя выводили изъ анатоміи животныхъ при жертвоприношеніяхъ, которымъ Платонъ приписываетъ отчасти природное образованіе ихъ внутреннихъ органовъ, шепота цыплятъ, полета птицъ (Aves quasdam… rerum augurandarum causa natas esse putamus) {Мы вѣримъ, что есть птицы, которыя рождаются нарочно, чтобы служить для искусства авгуровъ. Циц. de Nat. deor. II. 64.}, молніи, водоворота рѣкъ (Multa cernant aruspices, multa augures provident, multa oraculis declarantur, multa vaticinationibus, multa somniis, multa portends) {Множество вещей видимы арустиціямъ, предвидѣны авгурами, предсказаны оракулами, сны, чудеса. Id. ibid. 2. 65.} и другія, которыми древность руководилась при большей части предпріятій, какъ общественныхъ, такъ и частныхъ, наша религія ихъ отмѣнила. И все-же у насъ остаются нѣкоторые способы гаданія, при помощи свѣтилъ, духовъ, формъ тѣлъ, сновъ, и другихъ; многозначительный примѣръ неистоваго любопытства нашей природы, которая тѣшится заботой о будущемъ, какъ будто ей недовольно дѣла переработывать настоящее.

    Cur haue tibi, rector Olympi,

    Sollicitis visum niortnlibus ad de re eurem;

    Noscant ventures ut dira per omiua clades?

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Sit subitum, quodcumque paras; sit caeca futuri

    Mens hominuni fati; liceat sperere timenti 1).

    1) Почему самодержецъ Олимпа присоединилъ ты къ печальному состоянію людей это знаніе будущаго, которое выражается печальными предзнаменованіями? Сдѣлай, чтобы ни умъ ничего не видѣлъ относительно будущаго, и чтобы позволено было тѣмъ, кто дрожитъ, надѣяться. Луканъ. II. 4. 14.

    Ne utile quidein est scire, quid futurum sit: miserum est enim, nihil proficientem angi {Ничего не выиграешь отъ знанія того, что будетъ, потому что это несчастіе мучиться безъ пользы. Цицеронъ, de Nat. deor. Ш 6.}: оттого онъ имѣетъ несравненно меньше значенія. Вотъ почему примѣръ Франца маркиза де-Саллюсъ мнѣ показался замѣчательнымъ: состоя намѣстникомъ короля Франца въ его войскѣ по ту сторону горъ, чрезвычайно любимый нашимъ дворомъ, и обязанный королю своимъ маркизатствомъ даже, который былъ конфискованъ у его брата, (впрочемъ, случай не представлялся перейдти въ другой лагерь, даже привязанность его препятствовало этому) онъ такъ сильно испугался, какъ доказано было, предсказаній, которыя распускали тогда со всѣхъ сторонъ, съ пользой для императора Карла пятаго, и въ ущербъ намъ (даже въ Италіи, гдѣ эти безумныя пророчества нашли столь много вѣры, что въ Римѣ предъявили къ размѣну большую сумму денегъ, изъ увѣренности въ нашемъ паденіи), что послѣ того, какъ онъ часто соболѣзновалъ бѣдствіямъ, которыя, онъ видѣлъ, неизбѣжно готовятся престолу Франціи, и друзьямъ, которые у него тамъ остались, возмутился и измѣнилъ своей партіи, однако къ своему большому вреду, какое-бы созвѣздіе ему не благопріятствовало. Но онъ велъ себя въ этомъ, какъ человѣкъ, обуреваемый разными страстями, такъ какъ имѣя въ своей власти и города и войска, враждебную армію, подъ предводительствомъ Антона де-Левэ, въ трехъ шагахъ отъ себя и насъ, не подозрѣвавшихъ его поступка, въ его власти было поступить хуже, чѣмъ онъ сдѣлалъ, между тѣмъ вслѣдствіе его измѣны мы не потеряли ни человѣка, ни города, кромѣ Фоссанъ {Fosseno въ Піемонтѣ, около Копи. Это случилось въ 1536 г.}, да еще послѣ долгихъ споровъ.

    Prudens futuri tomporis exitum

    Caliginosa node promit Deus;

    Ridetque, si murtalis ultra

    Fus trépidât.

    . . . .Ille potens sui,

    Laetusque deget, cui licet in diem

    Dixisse, VIXI eras vel atra

    Nube polum pater oceupato,

    Vel sole puro 1).

    1) Благоразумное божество покрываетъ темной ночью будущій ходъ временъ, и смѣется надъ человѣкомъ, который тревожится тѣмъ, что ему не дозволено… Живетъ счастливо и самому себѣ господинъ тотъ, кто можетъ сказать каждый день: я жилъ; не все-ли равно, покроетъ ли завтра Юпитеръ небо черными тучами или ниспошлетъ ясный день. Горацій. Оды. III. 2, 9, 29 и слѣд.

    Laetus in praesens aniipus, quud ultra est

    Oderit curare 1).

    1) Умъ, довольный настоящимъ, не подумаетъ безпокоится объ будущемъ. Id. ibid. II 10, 95.

    И тѣ, которые вѣрятъ этому, наоборотъ, вѣрятъ ему напрасно: Ista sic reciprocantur, ut et, si divinatio sit, dii sint; et, si dii sint, sit divinatio {Вотъ ихъ аргументъ: если существуетъ предсказаніе, существуетъ божество, а если существуетъ божество, существуетъ предсказаніе. Циц. de divinat. I, 6.}.

    Nam istis, qui linguuam avium intelligent,

    Plusquo ex alieno iecere sapiunt, quant ex suo,

    Mugis audiendum, quam auscultandum censeo 1).

    1) Что касается до тѣхъ, которые понимаютъ языкъ птицъ и которые совѣщаются съ печенью животнаго, вмѣсто собственнаго разума, — я думаю, что ихъ нужно лучше слушать, чѣмъ имъ вѣрить. Пакувій у Циц. de divinat. I, 67.

    Столь прославленное искусство прорицанія Тосканцевъ появилось на свѣтъ слѣдующимъ образомъ. Одинъ землепашецъ, вонзая глубоко въ землю отрѣзъ, увидѣлъ выходящимъ изъ нея бога Тага, полубога съ дѣтскимъ лицомъ, но съ выраженіемъ старческаго благоразумія; сбѣжался всякъ сюда, и его знаніе и слова, которыя были удержаны въ памяти и сохранены на протяженіе нѣсколькихъ столѣтій, заключали въ себѣ правила и средства этого искусства {Циц. id ibid. II 23.}; происхожденіе, соотвѣтствующее его успѣху. Я-бы охотнѣе руководился въ своихъ дѣлахъ судьбой во время игры въ кости, чѣмъ этими сновидѣніями.

    И по правдѣ, во всѣхъ республикахъ судьбѣ всегда предоставлена была значительная доля власти. Платонъ присвоиваетъ ей въ устройствѣ, которое онъ по произволу придумываетъ, рѣшеніе многихъ важныхъ дѣлъ, и хочетъ, между прочимъ, чтобы браки совершались по жребію между добродѣтельными людьми: и придаетъ такое большое значеніе этому случайному выбору, что тѣхъ, которые отъ него рождаются, онъ приказываетъ воспитывать на родинѣ; тѣхъ-же, которые рождаются отъ дурныхъ людей, нагонять изъ нея: однако, если кто-нибудь изъ этихъ изгнанниковъ началъ-бы подавать, случайно, хорошія надежды на себя, чтобы его можно было снова призвать; и изгонять также того изъ среды оставленныхъ, который подаетъ мало надежды въ юности.

    Я вижу такихъ, которые изучаютъ и объясняютъ свои альманахи и навязываютъ намъ ихъ авторитетъ въ томъ, что происходитъ. А говоря столь много, они должны говорить и правду и ложь: quis est enim, qui totum diem iaculans non aliquando collineet {Какой, въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ, который проведя весь день въ метаніи стрѣлъ, не понялъ-бы иногда въ цѣль. Циц. dе divinat. II, 59.}? Я ихъ не уважаю болѣе оттого, что вижу, какъ въ нѣкоторыхъ случаяхъ они попадаютъ. Было бы болѣе достовѣрности, если-бы ставить себѣ за правило всегда лгать: къ тому-же, такъ какъ никто не записываетъ своихъ ошибокъ, потому что они обыкновенны и безконечны, преувеличиваютъ свои прорицанія оттого, что они рѣдки, невѣроятны и удивительны. Такъ и отвѣтилъ Діагоръ, который былъ прозванъ атеистомъ, находясь въ Самоѳракіи тому, который сказалъ ему, указывая въ храмѣ на несмѣтное количество обѣтныхъ даровъ и картинъ отъ тѣхъ, которые избѣжали кораблекрушенія: «А что! вы, которые думаете, что боги оставляютъ въ пренебреженіи человѣческія дѣла, что вы скажете о столькихъ людяхъ, спасенныхъ черезъ ихъ милость»? Такъ дѣлается, отвѣтилъ онъ: тѣ не изображены, которые потонули въ несравненно большемъ количествѣ {Циц. de Nat. deor. I, 37.}. Цицеронъ говоритъ, что одинъ Ксенофанъ Колофонійсскій между всѣми философами, которые признавали боговъ, пожелалъ искоренить всякаго рода прорицанія {Id. de divinat, I. 3.}. Тѣмъ болѣе развѣ менѣе чудо, если мы видѣли, какъ себѣ во вредъ нѣкоторые изъ нашихъ княжескихъ друзей останавливались на этихъ суетностяхъ. Мнѣ очень жаль, что я не распозналъ самъ эти два чуда книги Іоахима аббата Калабрскаго, который предвѣщалъ всѣхъ будущихъ папъ, ихъ имена и образы, и другое — императора Льва, который предвѣщалъ императоровъ и патріарховъ Греціи. Но я убѣдился собственными глазами, что въ общественныхъ бѣдствіяхъ люди, пораженные своей судьбой, какъ во всякомъ суевѣріи, ищутъ на небѣ причины и старыя угрозы ихъ несчастія; и въ мое время они настолько странно счастливы, что они убѣдили меня въ томъ, что также, какъ это забава острыхъ и праздныхъ умовъ, тѣ, которымъ нравится искусство распутыванія и разрѣшенія, были способны находить во всѣхъ сочиненіяхъ все, что они отъ нихъ требуютъ; но во всей ихъ ловкой и красивой игрѣ играетъ роль темный, двусмысленный и фантастическій языкъ пророческаго нарѣчія, которому ихъ авторы не даютъ никакого яснаго смысла для того, чтобы потомство могло придать имъ родъ, который оно пожелаетъ. Демонъ Сократа заключался "въ извѣстномъ побужденіи воли на удачу, которое проявлялось въ немъ отнюдь не вызванное его разсудкомъ: въ такой возвышенной душѣ, какъ его, и которую никогда нельзя было застать врасплохъ, подготовленной черезъ постоянное упражненіе въ добродѣтели и мудрости, весьма немудрено, что эти наклонности, хотя смѣлыя и необузданныя, были всегда значительно достойны того, чтобы имъ подражали. Всякій чувствуетъ въ себѣ присутствіе такихъ волненій, при быстромъ, пылкомъ и случайномъ рѣшеніи: это отъ меня зависитъ предоставить имъ власть, которую такъ мало имѣетъ наше благоразуміе, и у меня были такія-же слабыя волненія съ разумной стороны и сильныя убѣжденіемъ или разсужденіемъ, которыя были болѣе обычны Сократу {Платонъ.}, которыми я увлекся съ такой пользой для себя, и такъ удачно, что могли-бы подумать, что они имѣютъ частицу божественнаго вдохновенія.

    ГЛАВА XII.
    О постоянствѣ.
    [править]

    Въ законѣ о рѣшимости и постоянствѣ не сказано, чтобы мы не могли предохранять себя отъ бѣдствій и неудобствъ, насколько это въ нашей власти, которыя намъ угрожаютъ, и слѣдовательно, бояться, чтобы они насъ не застали врасплохъ: наоборотъ, всѣ честные пути для охраненія себя отъ бѣдствій не только позволительны, но похвальны, и дѣло постоянства, главнымъ образомъ, въ томъ и состоитъ, чтобы терпѣливо нести неудобства, противъ которыхъ нѣтъ — лѣкарства. Такъ что нѣтъ той гибкости тѣла, ни движенія оружія, которыя можно было-бы счесть предосудительными, если онѣ служатъ намъ защитой отъ удара, который, намъ наносятъ. Многіе воинственные народы пользовались въ своихъ подвигахъ бѣгствомъ, какъ главнымъ преимуществомъ, и показывали спину врагу съ большею для него опасностью, чѣмъ свое лицо: турки и по сихъ поръ помнятъ нѣчто объ этомъ, и Сократъ въ Платонѣ насмѣхается надъ Лашемъ, который опредѣлялъ стойкость. «Твердо стоять въ своемъ ряду въ виду враговъ». Что сказалъ онъ, это будетъ, стало быть, трусость биться, давая имъ дорогу? и ссылается на Гомера, который хвалилъ въ Энеѣ умѣнье бѣжать. И потому что Лашъ, одумавшись, сознается, что этотъ обычай существуетъ у Скиѳовъ и наконецъ, вообще, у всѣхъ наѣздниковъ; онъ приводитъ ему еще примѣръ пѣхотинцевъ Лакедемонскихъ, народа болѣе всѣхъ способнаго стойко сражаться, которые, не будучи во время платейской битвы не были въ состояніи пробиться черезъ персидскую фалангу, рѣшили посторониться и стать сзади, чтобы своимъ бѣгствомъ принудить эту громаду разомкнуться и разсѣяться, преслѣдуя ихъ, черезъ что они доставили себѣ побѣду. Касательно Скиѳовъ разсказываютъ, что когда Дарій отправился для покоренія ихъ, и началъ сильно укорять ихъ царя за то, что онъ постоянно отступалъ передъ нимъ, уклоняясь отъ битвы. На это Индатирсъ {Или Идантирсъ. Геродоть. IV. 127. V. Леклеркъ.}, такъ звали его, далъ слѣдующій отвѣтъ: «Что это было не изъ страха передъ нимъ, или передъ какимъ нибудь живымъ существомъ, но что въ этомъ заключался способъ его народа вести войну, такъ какъ у него не было ни обработанныхъ полей, ни городовъ, ни домовъ, которые нужно защищать, и опасаться, чтобы врагъ не воспользовался ими: но что если онъ горитъ такимъ желаніемъ испробовать его, пускай приблизится, чтобъ посмотрѣть, гдѣ мѣста ихъ древнихъ могилъ, и что тамъ онъ найдетъ съ кѣмъ вволю поговорить».

    Однако во время пушечныхъ выстрѣловъ, съ тѣхъ поръ какъ мы имъ служимъ цѣлью, какъ это часто случается на войнѣ, сторониться отъ нихъ считается неприличнымъ, тѣмъ болѣе, что вслѣдствіе ихъ силы и скорости, отъ нихъ нельзя уклониться, и многіе, поднявшіе руку, или опустившіе голову подали, по меньшей мѣрѣ, поводъ къ насмѣшкамъ со стороны товарищей. Такъ, во время похода императора Карла Пятаго, предпринятаго противъ насъ въ Провансъ, маркизъ де Гастъ, отправившись на рекогносцировку города Арнъ, и вышедши изъ подъ защиты вѣтренной мельницы, подъ покровомъ которой онъ приблизился, былъ замѣченъ де-Бонневалемъ и сенешаломъ д’Аженоа, которые гуляли по амфитеатру; онъ указалъ на него сьеру де Виллье, коммиссару артиллеріи, и послѣдній такъ ловко навелъ свою кулеврину, что если бы вышеназванный маркизъ, видя какъ зажигали фитиль, не бросился назадъ, пуля навѣрно попала бы въ него. И точно также нѣсколько лѣтъ передъ этимъ, къ счастью, что, Лаврентій Медичи, герцогъ Урбино, отецъ королевы матери {Катерина Медичи, мать Генриха III.}, во время осады Мондольфа, итальянской крѣпости въ земляхъ, которыя называются Викаргатомъ, нагнулся видя, что заряжали пушку, которая была противъ него; такъ какъ иначе выстрѣлъ, который задѣлъ только макушку его головы, попалъ бы ему ко<испорчено> въ животъ. Говоря правду, я не думаю, чтобы эти др<испорчено> дѣлались бы сознательно, потому что какое суждені<испорчено> вы имѣть о высокомъ или низкомъ направленіи чего нибудь столь внезапнаго и легче повѣрить, что судьба благопріятствовала ихъ страху, и что въ другой разъ было бы такъ-же полезно броситься подъ ударъ, какъ и избѣгать его. Я не могу удержаться, чтобы не вздрогнуть, если громъ стрѣльбы оглушитъ меня нечаянно тамъ, гдѣ я его не могъ ожидать: что я видѣлъ случалось и съ другими, которые храбрѣе меня

    Стоики вовсе не думаютъ, что душа ихъ мудреца можетъ противиться первымъ видѣніямъ и фантазіямъ, которыя внезапно появляются; они допускаютъ, что поддаваясь дѣйствію громкаго шума съ неба, или шуму разрушенія до блѣдности и измѣненія въ лицѣ, онъ подчиняется естественному закону, лишь бы его мысли остались цѣлы и невредимы, лишь бы складъ его рѣчи не потерпѣлъ бы вреда, или какого нибудь измѣненія, и чтобы онъ не поддавался своему страданію и испугу. Съ тѣмъ, кого нельзя назвать мудрымъ, происходитъ то же самое относительно первой половины, но относительно второй совсѣмъ иначе, такъ какъ страсти не оставляютъ поверхностнаго впечатлѣнія, но проникаютъ до самаго разума, заражая и искажая его; онъ судитъ сообразно съ ними, и повинуется имъ {<испорчено>ти мысли почти переведены изъ Авла Геллія (XIX, I), который <испорчено>ъ изъ кн. нынѣ потерянной «Записокъ» Арріенъ объ Эпиктетѣ.}. Посмотрите какъ краснорѣчиво и полно обрисовано положеніе мудреца стоика:

    Mens immota manet; lacrymae voluntnr manes 1).

    1) <испорчено>е остается непоколебимымъ, и втунѣ онъ плачетъ. Виргил.

    Мудрый перепатетикъ не считаетъ себя свободнымъ отъ волненій, но онъ умѣряетъ ихъ.

    ГЛАВА XIII.
    Церемоніи при свиданіи королей.
    [править]

    Нѣтъ столь пустаго предмета, который не заслуживалъ бы упоминанія въ этой рапсодіи. По общепринятымъ правиламъ было бы крупной неучтивостью и относительно равнаго и еще болѣе относительно высшаго, не быть у себя дома, разъ онъ васъ предупредилъ о своемъ приходѣ: такъ королева Наварская Маргарита {Маргарита де-Валуа, дочь Карла Орлеанскаго, герцога Ангулемскаго и Луизы Савойской и сестра Франца I, родилась въ Ангулемѣ 11 апрѣля 1492 г., умерла въ замкѣ Одо въ Тардъ 21 апрѣля 1569 г. Она вышла въ 1527 году замужъ за Генриха Альбрэ, короля Наварскаго. Ея поэзіи, хотя посредственныя, дали ей прозваніе десятой музы. Лучшее изъ ея сочиненій было издано подъ заглавіемъ «Счастливыхъ влюбленныхъ», это "Гептамеронъ или повѣсти кор. Наварской, задуманныя въ подражаніе Декамерону Боккачьо. Письма королевы Наварской были изданы въ 1841 г. г. Женэнъ.} прибавляла по этому поводу, что со стороны дворянина невѣжливо выйти какъ это большею частью дѣлается, чтобы идти навстрѣчу тому, кто приходитъ къ нему, какой бы онъ не былъ важной особой; и что болѣе почтительно я учтиво ожидать, чтобы принять его хотя бы изъ страха разминуться, и что достаточно проводить его до его покоя. Что касается меня, я часто забываю и ту и другую изъ этихъ пустыхъ обязанностей, точно такъ-же, какъ по возможности стараюсь уничтожить церемонію въ своемъ домѣ. Если кто и оскорбится этимъ, то чѣмъ я могу помочь? Лучше мнѣ его оскорбить однажды, чѣмъ себя самого всякій день; это было бы постоянное рабство. Для чего бѣжать, отъ рабства дворовъ, если его приносить съ собой даже въ свою берлогу. Потому то это общее правило во всѣхъ собраніяхъ, что младшіе обязаны являться первыми на зовъ, тѣмъ болѣе, что скорѣе подобаетъ высшимъ заставлять себя ждать.

    Однако во время свиданія, которое произошло между папой Климентомъ {Климентъ VII, это свиданіе случилось въ 1533 году.} и королемъ Францискомъ въ Марселѣ, король, отдавъ приказаніе относительно необходимыхъ приготовленій, удалился изъ города, и далъ папѣ для его въѣзда и отдыха три дня, прежде нежели онъ отправился къ нему. И точно также при въѣздѣ папы {Климентъ VII и Карлъ V въ 1682.} и императора въ Булонъ, императоръ далъ возможность папѣ быть первымъ, и явился самъ потомъ. Это, говорятъ они, обычная церемонія при свиданіяхъ такихъ принцевъ, что старшій прежде другихъ на назначенномъ мѣстѣ, даже прежде того, у кого происходитъ собраніе; и эту уловку употребляютъ для того, чтобы это свидѣтельствовало, что къ старшему приходятъ младшіе и заискиваютъ у него, а не онъ у нихъ.

    Не только всякая страна, но всякій городъ, и всякое ремесло имѣетъ свою особенную вѣжливость. Меня въ дѣтствѣ довольно заботливо воспитывали и я жилъ среди довольно хорошаго общества, чтобы знать наши французскія свѣтскія правила и я могъ бы безъ труда познакомить съ ними другихъ. Я люблю имъ слѣдовать, но не настолько трусливо, чтобы стѣснить мою собственную жизнь; онѣ имѣютъ нѣкоторыя тягостныя формы, о которыхъ лишь бы забывали изъ благоразумія, а не по ошибкѣ, вы все таки остаетесь не менѣе пріятнымъ. Я часто видѣлъ людей, невѣжливыхъ вслѣдствіе слишкомъ большой вѣжливости, и назойливыхъ своею учтивостію.

    Но все же это очень полезная наука, наука объ умѣньи себя вести. Она, какъ грація и красота примирительница при первыхъ обхожденіяхъ въ обществѣ, и при началѣ дружбы, и вслѣдствіе этого открываетъ намъ дверь для образованія себя примѣромъ другихъ, и для того чтобы служить на пользу и примѣромъ другимъ, если въ этомъ есть что нибудь поучительнѣе и достойное передачи.

    ГЛАВА XIV 1).
    Наказывается упорство въ крѣпости безъ причины.
    [править]

    1) Въ изданіи 1588 г. находимъ эту главу слѣдующимъ образомъ озаглавленную: Что склонность къ благамъ и сбереженіямъ зависитъ по большей части отъ того воззрѣнія, который мы объ нихъ имѣемъ. Монтэнь сдѣлалъ потомъ изъ нее сороковую главу первой книги К. Леклеркъ.

    Храбрость имѣетъ свои предѣлы, какъ и другія добродѣтели; если послѣдніе перейти, то находимся на пути къ пороку: такъ что черезъ нее можно дойти до безразсудности, упрямства и безумія, кто не хорошо знакомъ съ ея границами, которыхъ, правда, трудно различить на ихъ рубежахъ. Изъ этого то соображенія произошелъ обычай, который соблюдается во время войны, наказывать даже смертью упорствующихъ защищать крѣпость, которую, судя по военнымъ правиламъ, невозможно удержать. Иначе въ надеждѣ на безнаказанность, нѣтъ той дрянной постройки, которая не остановила бы войска.

    Господинъ Коннетабль де-Монморанси, во время осады Павіи, котораго послали перейти Тичино и занять предмѣстье св. Антонія, видя, что ему мѣшаетъ идти башня въ концѣ моста, упорствовавшая до того, что пришлось ее разрушить, перевѣшалъ всѣхъ, кто находился внутри; и въ другой разъ сопровождая Дофина въ походѣ по ту сторону горъ, завладѣвъ замкомъ Вильлань, и когда всѣ тамъ находившіеся были изрублены разозленными солдатами, кромѣ капитана и прапорщика, онъ велѣлъ и этихъ двухъ повѣсить и задушить по той же самой причинѣ: точно также поступилъ полководецъ Мартинъ дю-Бэллэ, въ то время губернаторъ Турина въ той-же самой странѣ, съ капитаномъ Сенъ-Бони, котораго люди были изрублены при взятіи крѣпости.

    Но потому что мнѣніе о силѣ или слабости извѣстнаго мѣста основывается на оцѣнкѣ и относительномъ значеніи нападающихъ силъ (такъ какъ иной съ основаніемъ будетъ упорствовать противъ двухъ кулевринъ, тогда какъ другой былъ бы безумцемъ противиться тридцати пушкамъ), гдѣ берется еще въ разсчетъ величіе побѣдоноснаго государя, его извѣстность, подобающее ему уваженіе, однако опасно даже слегка наклонить вѣсы на эту сторону: изъ этого вытекаетъ, что иные имѣютъ такое высокое мнѣніе о себѣ и своихъ средствахъ, что такъ какъ имъ не кажется возможнымъ, что-бы кто нибудь былъ достоинъ бороться съ ними, то они заносятъ ножъ повсюду, гдѣ находятъ сопротивленіе, пока имъ улыбается судьба; это видно изъ самыхъ выраженій вызова и отвѣта, которые въ обычаѣ у восточныхъ властителей и у ихъ донынѣ существующихъ преемниковъ, вызова гордаго, высокомѣрнаго, пропитаннаго варварскимъ деспотизмомъ. И въ той странѣ, черезъ которую пробрались португальцы въ Индію, они нашли государство съ тѣмъ всеобщимъ и ненарушимымъ закономъ, который всякаго врага, побѣжденнаго въ присутствіи царя или его намѣстника, ставитъ внѣ выкупа или пощады.

    Такимъ образомъ всякій кто можетъ, долженъ стараться чтобы не попасть въ руки вооруженнаго и побѣдоноснаго врага — судьи.

    ГЛАВА XV.
    О наказаніи за трусость.
    [править]

    Я однажды слышалъ, какъ одинъ принцъ и великій полководецъ, когда за столомъ ему разсказали о судѣ надъ Вервэномъ, приговоренномъ къ смерти за сдачу Булони, высказалъ мнѣніе, что солдатъ не можетъ быть приговоренъ къ смерти за малодушіе {Королю Англіи. Генриху VIII въ 1544 г.}. По правдѣ вполнѣ разумно дѣлать различіе между проступками, вытекающими изъ нашей слабости, и тѣми, которые дѣлаются вслѣдствіе дурныхъ побужденій, такъ какъ въ послѣднихъ мы сами связали себя, умышленно, вопреки правиламъ разума, внушаемыхъ самою природою; а относительно первыхъ кажется, мы могли бы сослаться на ту же самую природу, за то что она оставила насъ такими безпомощными и несовершенными. Такимъ образомъ многіе думали, что насъ можно осуждать только за то, что мы дѣлаемъ противъ своей совѣсти; и отчасти на этомъ правилѣ основано мнѣніе людей, порицающихъ смертную казнь еретиковъ и невѣрныхъ и то по которому съ адвоката и судьи нельзя взыскивать въ чемъ они провинились при исполненіи своей должности благодаря невѣденію.

    Но что касается трусости, то достовѣрно, что самый обыкновенный способъ карать ее, это стыдомъ и позоромъ и полагаютъ, что это правило было впервые введено въ употребленіе законодателемъ Харондомъ и что до него законы Греціи наказывали смертью тѣхъ, которые бѣжали съ поля битвы; вмѣсто того онъ приказалъ только сажать ихъ на три дня среди площади, одѣтыхъ въ женское платье, надѣясь еще употребить ихъ въ дѣло возвративъ имъ храбрость этимъ стыдомъ. Suffundere malis hominis sanguinem, quam eftundore {Лучше заставить покраснѣть виновнаго, чѣмъ пролить его кровь. Тертуліанъ, Аполлогетика, стр. 883, изд. Парижъ. 1560 г.}. Кажется, что и римскіе законы въ древнія времена тоже наказывали смертью бѣглецовъ: потому что Амміакъ Марцеллинъ говоритъ, что императоръ Юстіанъ приговорилъ десятерыхъ изъ своихъ солдатъ, которые показали тылъ въ одной схваткѣ съ Парѳянами, къ разжалованію, и потомъ къ смертной казни, сообразно, сказалъ онъ, древнимъ закономъ {Амміанъ Марцелинъ XXIV 4, XXV.}. Однако въ другой разъ, за подобный же поступокъ, онъ приговорилъ другихъ только стоять между плѣнными подъ обознымъ знаменемъ. Жестокая расправа народа съ солдатами, бѣжавшими изъ подъ Каннъ, и съ тѣми, которые во время этой же самой войны сопровождали Кн. Фульвія въ его пораженіи, не окончилась смертью. Но нужно-опасаться, чтобы стыдъ не довелъ бы людей до отчаянія и не сдѣлалъ бы ихъ не только равнодушными друзьями, но и врагами.

    Во времена нашихъ отцовъ {Въ 1523 г. Сеньоръ дю Франжэ названъ Фроскэ въ запискахъ Мартина дю Беллэ. Костъ.}, дю Франжэ, нѣкогда поручикъ въ ротѣ маршала Шатильонскаго назначенный маршаломъ де Шабань комендантомъ Фонтарабіи вмѣсто Г. Людъ, — сдавъ ее Испанцамъ, былъ приговоренъ къ лишенію дворянства и объявленъ какъ онъ, такъ и его потомство, разночинцами, податными и неимѣющими права носить оружіе: и этотъ суровый приговоръ приведенъ въ исполненіе въ Ліонѣ. Впослѣдствіи понесли тоже наказаніе всѣ дворяне, которые находились въ Гизъ {Въ 1536 г.}, когда графъ Нансау {Графъ Нассау.} туда вступилъ; и еще также другіе потомъ. Однако, если бы даже невѣжество или трусость были бы такъ грубы и очевидны, что превосходили бы обыкновенныя, — можно бы съ основаніемъ считать ихъ достаточнымъ доказательствомъ злости и лукавства и наказывать ихъ, какъ таковыя..

    ГЛАВА XVI.
    Черта нѣкоторыхъ пословъ.
    [править]

    Я соблюдаю въ моихъ путешествіяхъ слѣдующій обычай, для того, чтобы научиться всегда чему нибудь изъ сношеній съ другими (что можно назвать одной изъ лучшихъ школъ, которая только существуетъ), я навожу тѣхъ, съ кѣмъ я разговариваю, на разсужденія о вещахъ, которыя имъ всего лучше извѣстны;

    Basti ul noechiero ragionar de venli,

    А! bifolco dei tori, ele eue paighe

    Conti’l guerries, conti’l pastor gli armenti 1).

    1) Пускай кормчій довольствуется говорить о вѣтрахъ, землепашецъ о своихъ волахъ, воинъ о своихъ ранахъ и пастухъ о стадахъ. Проперцій. II. 143 Леклеркъ.

    такъ какъ чаще всего случается обратное; всякій предпочитаетъ лучше разговаривать о чужой профессіи, нежели о своей собственной, считая, что этимъ онъ пріобрѣтаетъ новую славу: для примѣра можно привести упрекъ, который Архидамъ сдѣлалъ Періандру, а именно, что онъ пренебрегаетъ славой хорошаго врача, для пріобрѣтенія славы дурнаго поэта. {Плутархъ. Апофтег. Спартанцевъ, въ статьѣ объ Архидамѣ, сынѣ Агесилая.} Посмотрите, какъ подробно распространяется Цезарь о своихъ изобрѣтеніяхъ въ постройкѣ мостовъ и орудій {De bello Gallio. IV, 17.} и насколько наоборотъ сжатъ тамъ, гдѣ онъ говоритъ объ отправленіи своей службы, о своей храбрости и о своемъ предводительствѣ войскомъ. Его подвиги достаточно оправдываютъ его репутацію отличнаго полководца; но онъ хочетъ показать себя хорошимъ инженеромъ: качество нѣсколько неподходящее. Діонисій Старшій былъ великій полководецъ, какъ и подобало его положенію: но онъ старался доставить себѣ главную извѣстность черезъ поэзію; а между тѣмъ ничего почти не смыслилъ въ ней {Діодоръ Сицилійскій, XV, 6.}. Нѣкто «юристъ» по занятію, котораго на дняхъ водили взглянуть на контору, снабженную всѣми возможными книгами по его профессіи и по всякой другой, не съумѣлъ ни слова сказать о нихъ, и наоборотъ началъ грубо и съ важностью критиковать укрѣпленіе, расположенное насупротивъ конторы, на которое сотни полководцевъ и солдатъ смотрятъ ежедневно безъ замѣчаній и безъ осужденія.

    Optat ephippia bos piger, optat avare caballus {Лѣнивый волъ хочетъ надѣть сѣдло, лошадь хочетъ пахать. Горацій. Epist. I, 84, 43.}. Этимъ путемъ вы никогда не сдѣлаете ничего путнаго. Такимъ образомъ нужно стараться всегда сбросить съ себя архитектора, художника, башмачника и т. п., каждому охотнику своя дичь. И по этому то, при чтеніи различныхъ статей, я пріучилъ себя обращать вниманіе на то, кто ихъ написалъ; если это личности, которыя занимаются только изящной -словесностью, я заимствую у нихъ стиль и языкъ; если это врачи, я имъ болѣе вѣрю въ томъ, что они намъ говорятъ относительно температуры воздуха, относительно здоровья и комплекціи царствующихъ особъ, ранъ и болѣзней; если это законовѣдъ, нужно заимствовать у нихъ свѣдѣнія о правахъ, законахъ, установленій порядка, и о тому подобныхъ вещахъ; если это теологи — о дѣлахъ церкви, духовныхъ запрещеніяхъ, разрѣшеніяхъ и бракахъ; если придворные люди — объ обычаяхъ и церемоніяхъ; если военные, о томъ, что относится къ ихъ занятію, и обращать главнымъ образомъ вниманіе на разсказъ о тѣхъ подвигахъ, при которыхъ они лично присутствовали; если это послы — объ интригахъ при сношеніяхъ, о проискахъ и умѣньи ихъ вести

    По этой то причинѣ, то, мимо чего я бы прошелъ у другаго не останавливаясь, я его взвѣсилъ и замѣтилъ въ исторіи де Ланжэ {Мартинъ дю Белло, сеньоръ де Ланжэ. Записки, кн. V, fol. 227 и слѣд. Костъ.}, очень свѣдущаго въ такихъ вещахъ; разсказавъ про краснорѣчивыя увѣщанія Императора Карла Пятаго, сдѣланныя имъ консисторіи въ Римѣ, въ присутствіи епископа Маконъ и сеньера Веллэ, нашихъ пословъ, къ чему онъ примѣшалъ нѣсколько оскорбительныхъ словъ на нашъ счетъ, и между прочимъ, что если бы вѣрность и знаніе военнаго дѣла у его полководцевъ и солдатъ были бы такія же, какъ у королевскихъ, онъ въ ту же минуту привязалъ бы себѣ веревку на шею, для того чтобы идти просить у него пощады (и этому онъ кажется вѣрилъ отчасти, потому что два или три раза въ своей жизни съ тѣхъ поръ, ему случилось повторить эти же самыя слова); поэтому онъ вызывалъ короля сразиться съ нимъ въ лодкѣ раздѣтымъ, съ мечемъ и кинжаломъ: вышеупомянутый де Ланжэ продолжая свой разсказъ, прибавляетъ, что послы, отправляя къ королю депешу съ разсказомъ обо всемъ случившемся, скрыли отъ него большую часть, даже утаили предыдущія статьи. Я же нашелъ очень страннымъ, чтобы посолъ могъ самолично освобождать себя отъ предостереженій, которыя онъ долженъ сдѣлать своему государю, предостереженій даже такой важности, исходящихъ отъ такой личности и сказанныхъ въ такомъ большомъ собраніи: и мнѣ казалось бы, что на обязанности слугъ лежитъ вѣрно представить вещи въ ихъ настоящемъ видѣ, какъ онѣ случились, для того чтобы за господиномъ осталась бы свобода повелѣть, разсудить и избрать, такъ какъ искажать или скрывать отъ него правду изъ страха, чтобы онъ не взглянулъ на нее не такъ, какъ слѣдуетъ и чтобы это не побудило его къ какому нибудь дурному рѣшенію, оставляя его въ невѣденіи объ его дѣлахъ, это мнѣ казалось бы право того, кто издаетъ законъ, а не того, кто ему повинуется; право опекуна или школьнаго учителя, а ни какъ не того, кто долженъ считать себя низшимъ не только въ отношеніи власти, но и въ отношеніи благоразумія, и способности подать добрый совѣтъ, Какъ бы тамъ ни было, я бы не желалъ, чтобы мнѣ такъ служили въ моихъ маленькихъ дѣлахъ. Мы такъ охотно освобождаемъ себя подъ какимъ нибудь предлогомъ отъ подчиненія, и присвоиваемъ себѣ господство; всякій такъ естественно стремится къ свободѣ и власти, что начальникъ ничѣмъ такъ не долженъ дорожить, въ тѣхъ людяхъ, которые ему служатъ, какъ простодушнымъ и беззавѣтнымъ послушаніемъ. Самый смыслъ власти искажается, когда повинуются изъ благоразумія, а не изъ покорности. {Эта мысль переведена изъ Авла Геллія I, 13. Костъ.} Такъ, Публій Крассъ, тотъ, котораго Римляне считали пять разъ счастливымъ, когда онъ былъ консуломъ въ Азіи, приказалъ одному греческому инженеру привести ему самую высокую изъ всѣхъ мачтъ корабля, видѣнную имъ въ Аѳинахъ, для какого то орудія, которое онъ хотѣлъ построить: и когда послѣдній, ссылаясь на свою науку, позволилъ себѣ выбрать иначе, и повезъ самую низкую, и согласно правиламъ своего искусства самую удобную, то Крассъ, выслушавъ терпѣливо его доводы, совершенно основательно велѣлъ его высѣчь, почитая интересы дисциплины выше пользы отъ самой работы.

    Однакожъ съ другой стороны, можно было бы принять во вниманіе и то, что подобное вынужденное послушаніе удѣлъ лишь точныхъ и опредѣленныхъ приказаній. Послы болѣе независимы въ исполненіи своей задачи, которая во многихъ отношеніяхъ совершенно зависитъ отъ ихъ усмотрѣнія; они не просто приводятъ въ исполненіе, но также своими совѣтами направляютъ волю своего государя. Я видѣлъ въ мое время людей облеченныхъ властью, которыхъ упрекали за то, что они предпочли повиноваться буквально письмамъ короля, чѣмъ сообразоваться съ обстоятельствами, въ которыхъ они находились. Разумные люди осуждаютъ еще и теперь обычай персидскихъ царей, дававшихъ такія малыя полномочія своимъ чиновникамъ и намѣстникамъ, что въ малѣйшихъ вещахъ они должны были испрашивать ихъ повелѣній; такъ какъ это промедленіе при такомъ обширномъ пространствѣ государства, часто приносило значительный ущербъ въ ихъ дѣлахъ. Иногда Крассъ писалъ къ упомянутому инженеру и увѣдомлялъ его объ употребленіи, къ которому онъ предназначалъ эту мачту, не казалось ли, чти онъ совѣщался съ нимъ относительно своего предписанія, и какъ-бы приглашая его противопоставить свое рѣшеніе.

    ГЛАВА XVII.
    О страхѣ.
    [править]

    Obstupiu, steteruntque comae, et vox faucibus haesit 1).

    1) Я остолбенѣлъ, мои волосы стали дыбомъ, голось перерывается. Виргил. Энеида II, 774.

    Я не хорошій естествоиспытатель (пусть ихъ говорятъ), и мнѣ почти неизвѣстно, посредствомъ какихъ пружинъ страхъ дѣйствуетъ на насъ; но во всякомъ случаѣ это удивительная страсть: и врачи говорятъ, что нѣтъ другой, которая бы могла скорѣе вывести разумъ изъ его нормальнаго состоянія. Да и въ самомъ дѣлѣ, я видѣлъ многихъ людей, которые сдѣлались сумасшедшими отъ страха; вполнѣ достовѣрно, что и у самаго хладнокровнаго страхъ, въ теченіи всего времени пока онъ дѣйствуетъ, вызываетъ страшныя помраченія. Я не говорю о простомъ народѣ, которому чудятся то прадѣды, вышедшіе изъ могилъ, завернутые въ саванъ, то оборотни, домовые, химеры; но даже среди солдатъ, гдѣ онъ долженъ былъ бы рѣже встрѣчаться, сколько разъ страхъ превращалъ эскадронъ латниковъ въ стадо овецъ; жандармовъ и уланъ въ тростники и камыши? нашихъ враговъ въ друзей? и бѣлый крестъ въ красный? Въ то время, какъ принцъ Бурбонскій овладѣлъ Римомъ, одинъ подпрапорщикъ, который стоялъ на часахъ у пригорода Св. Петра, былъ объятъ такимъ ужасомъ при первой тревогѣ, что бросился, со знаменемъ въ рукѣ, вонъ изъ города прямо къ врагамъ, черезъ брешь въ одной развалинѣ, думая что направляется внутрь города; и едва наконецъ опомнился, видя, что войско принца Бурбонскаго, стало строиться для поддержки ею, считая это вылазкой изъ города и повернувъ назадъ, возвратился оттуда же, откуда вышелъ, болѣе чѣмъ на триста шаговъ впередъ въ полѣ. Не такъ счастливо отдѣлался знаменосецъ капитанъ Жюль при взятіи у насъ Сенъ-Поль графомъ де-Бюръ и господ. де-Рю; онъ до того потерялся отъ страха, что выбросилъ свое знамя вонъ изъ города черезъ бойницу, и былъ изрубленъ нападающими. Во время той же осады остался достопамятнымъ страхъ, который охватилъ и поразилъ такъ сильно одного дворянина, что онъ упалъ мертвымъ на землю около бреши, нисколько не будучи раненъ. Подобный ужасъ движетъ иногда цѣлой толпой: въ одной изъ схватокъ Германика съ Нѣмцами, два большихъ отряда направились изъ страха двумя противоположными дорогами: одинъ бѣжалъ отъ другаго {Тацитъ. Анналы I, 63.}. То онъ придаетъ крылья нашимъ пяткамъ, какъ въ приведенномъ случаѣ, то онъ приковываетъ и опутываетъ ноги, какъ мы читаемъ, случилось это съ императоромъ Теофиломъ, который въ одной битвѣ, проигранной противъ Агарянъ, былъ такъ ошеломленъ и пришелъ въ такое оцѣпененіе, что не могъ рѣшиться бѣжать, adeo pavor etiam auxilia formidatat {Такъ сильно пугается страхъ даже самой помощи. Квинтъ-Курцій II. 11.}, до тѣхъ поръ пока Эммануилъ, одинъ изъ главныхъ начальниковъ его войскъ, не сказалъ ему, дернувъ и встряхнувъ его, какъ бы для того чтобы пробудить отъ глубокаго сна: «Если вы за мной не послѣдуете, я убью васъ; такъ какъ лучше вамъ потерять жизнь, нежели, у сдѣлавшись плѣнникомъ, лишиться государства» {Зоперсъ гл. III ст. 120 изд. Дезеля 1557 г.}. Страхъ тогда изъявляетъ свою высшую силу, когда, отнявши сначала отъ насъ то мужество, которымъ мы обязаны долгу и чести, онъ снова возвращаетъ намъ это мужество, ради себя (т. е. мужество изъ страха): во время самой первой битвы, проигранной Римлянами подъ начальствомъ консула Семпронія, противъ Аннибала, отрядъ по крайней мѣрѣ въ десять тысячъ человѣкъ пѣхотинцевъ, объятый страхомъ, не видя выхода для своей трусости, бросился на главную силу враговъ, и пробился черезъ нее какимъ-то сверхъестественнымъ усиліемъ, произведя страшную рѣзню среди Карѳагенянъ и купивъ такимъ образомъ постыдное бѣгство тою же самой цѣной, за которую могъ бы имѣть славную побѣду {Титъ Ливій XXI. 56.}.

    Это именно то, чего я болѣе страшусь нежели страха. Да вѣдь и превосходитъ онъ силой все другое. Какое горе могло быть болѣе острымъ и естественнымъ чѣмъ, горе друзей Помпея, которые были на его кораблѣ свидѣтелями ужасной рѣзни. Но страхъ передъ начинавшими приближаться египетскими парусами былъ такъ великъ, что они заботились только о томъ, чтобы торопить матросовъ, ускорить ходъ и спастись усиленными ударами веселъ, пока, наконецъ, пріѣхавъ въ Тиръ, освободившись отъ страха, они могли обратить свою мысль на потерю, которую только что понесли, и дать волю воплямъ и слезамъ, пріостановленнымъ на нѣкотрое время, другою болѣе сильною страстью {Циц. Tuscul. III. 26.}.

    Tum pavor sapientiam omnem mihi examine expectorat 1).

    1) Страхъ изгоняетъ всякую другую добродѣтель изъ моего сердца. Энній у Циц. Tuscul. IV—8.

    Тѣхъ, которые очень пострадали въ какой нибудь битвѣ, можно еще совсѣмъ израненныхъ и окровавленныхъ на слѣдующій же день снова вести въ бой; но тѣхъ, которые поддались сильному страху передъ непріятелемъ, вы не заставите даже глядѣть ему въ лицо. Тѣ, которые постоянно находятся подъ гнетущимъ страхомъ потерять свое имущество, подвергнуться изгнанію или рабству, живутъ въ вѣчной тревогѣ, теряя охоту къ ѣдѣ, питью и сну; тогда какъ бѣдняки, изгнанники, рабы живутъ часто такъ же весело, какъ и другіе. И столько людей, которые, не стерпѣвъ терзаній страха, вѣшаются, бросаются и топятся, ясно доказываютъ намъ, что страхъ невыносимѣе самой смерти Греки признаютъ другой родъ страху, который не происходитъ отъ помраченія нашего разсудка, но появляется, говорятъ они, безъ видимой причины и вслѣдствіе небеснаго внушенія: онъ часто поражалъ цѣлые народы и цѣлыя арміи. Таковъ былъ страхъ, который произвелъ рѣдкое отчаяніе въ Карѳагенѣ; слышны были только крики и испуганные голоса; жители выходили изъ своихъ домовъ, какъ по тревогѣ и нападали, ранили и убивали другъ друга, какъ будто это были враги, которые пришли овладѣть ихъ городомъ; все пришло въ смятеніе, въ бѣшенство, до тѣхъ поръ, пока они молитвами и жертвоприношеніями не укротили гнѣва боговъ {Діодоръ Сицилійскій XV. 7.}. Они называютъ это паническимъ страхомъ {Id. ibid. Плутархъ. Трактатъ. объ Ізисѣ и Озирисѣ § 8.}.

    ГЛАВА XVIII.
    О нашемъ счастьѣ нужно судить только послѣ нашей смерти. 1)
    [править]

    1) См. объ этомъ же, главу III этой же книги.

    Scilicet ultima semper.

    Etspectanda dies homini est: dicique beatus.

    Ante obitum nemo supremaque funera debet 1).

    1) Нужно всегда ждать своего послѣдняго дня, — и нѣтъ ни одного человѣка, про котораго можно сказать, что онъ счастливъ, пока онъ не умеръ и не получитъ высшія почести погребенія. Овидій, Метаморфоза III. 135.

    Дѣтямъ извѣстенъ разсказъ о царѣ Крезѣ по этому поводу: взятый въ плѣнъ Киромъ и приговоренный къ смерти, въ минуту исполненія приговора, онъ воскликнулъ: "О Солонъ! Солонъ! и когда это передали Киру, и когда послѣдній спросилъ, что это означало, Крезъ объяснилъ ему, что онъ на себѣ самомъ провѣрялъ справедливость предостереженія, данное ему нѣкогда Солономъ; «что люди, какъ-бы ни улыбалось имъ счастье, не могутъ назваться счастливыми, пока они не увидятъ свой послѣдній день жизни», по причинѣ непостоянства и перемѣнчивости человѣческой судьбы, которая внезапно совершенно измѣняется даже вслѣдствіе незначительнаго удара. И однако Агезилай сказалъ въ отвѣтъ тому кто называлъ персидскаго царя счастливымъ, оттого что онъ вступилъ еще такимъ молодымъ на престолъ такого могущественнаго государства, сказалъ: «Да; но и Пріамъ въ этомъ возрастѣ не былъ несчастенъ {Плутархъ Апоѳтегма Спартанцевъ.}. То цари Македоніи, преемники великаго Александра, дѣлаются столярами и писцами въ Римѣ; — то тираны Сициліи учителями въ Коринѳѣ; побѣдитель полуміра и предводитель столькихъ войскъ дѣлается несчастнымъ челобитчикомъ бродягъ офицеровъ царя Египетскаго: такъ дорого стоило великому Помпею продленіе жизни на пять или на шесть мѣсяцевъ! и во времена нашихъ отцовъ Людовикъ Сфорца, десятый изъ герцоговъ Миланскихъ, тотъ, при которомъ такъ долго волновалась вся Италія, не умираетъ ли плѣнникомъ въ Лошѣ, но не прежде какъ проживши тамъ десять лѣтъ, что и было самымъ тяжелымъ въ его судьбѣ» {Потому что онъ былъ запертъ Людовикомъ XI въ желѣзную клѣтку. См. объ этомъ способѣ заточенія у Андрея Симона. Замѣтка о Сигн. . . . . и его плѣнѣ въ желѣзной клѣткѣ. Парижъ 1853, broch, in 8.} не умираетъ ли самая прекрасная королева {Марія Стюартъ. Это не находятся въ изд. 1588 г. fol. 97. Леклеркъ.}, вдова величайшаго христіанскаго короля въ мірѣ, отъ руки палача? недостойная и варварская жестокость! И тысячи подобныхъ примѣровъ; такъ какъ кажется, что подобно тому какъ грозы и бури негодуютъ на горделивую высоту нашихъ зданій, точно такъ и на небѣ есть и духи, завидующіе величію людей на семъ свѣтѣ:

    Usque adeo res humanas vis abdita quaedam

    Obterit, et pulchras fasces, saevasque secures

    Proculcare, ae budibrio eibi habere videtur! 1)

    1) Настолько вѣрно, что извѣстная тайная сила, разстроившая дѣла человѣка, разламываетъ блестящія сѣкиры, жестокіе топоры, и какъ будто дѣлаетъ изъ лихъ себѣ игрушку, Лукрецій V, 12, 81.

    и кажется, что судьба караулитъ иногда въ назначенное время послѣдній день нашей жизни, чтобы показать свою власть, ниспровергнуть въ одинъ мигъ то, что она строила долгіе годы; и заставляетъ насъ воскликнуть вслѣдъ за Лаберіемъ.

    Mimirum hac die

    Una plus vixi mihi, quam vivendum fuit 1).

    1) Я прожила, въ этотъ день несравненно болѣе, чѣмъ долженъ былъ бы. Макробій Сатурналіи II, 7.

    Такимъ образомъ можно справедливо воспользоваться добрымъ совѣтомъ Солона; но потому что это философъ (для котораго милости и напасти судьбы не имѣютъ значенія ни счастья, ни несчастья, а почести и могущество суть случайности, почти безразличныя); я нахожу вѣроятнымъ, что онъ смотрѣлъ глубже, и хотѣлъ сказать, что это самое счастье нашей жизни, зависящее отъ спокойствія и довольства высокаго ума, и отъ увѣренности и твердости здоровой души, не нужно приписывать человѣку, пока онъ не съигралъ послѣдняго и безъ сомнѣнія труднѣйшаго дѣйствія своей жизненной комедіи. Во всемъ остальномъ можетъ быть притворство: или прекрасныя разсужденіи о философіи помнятся нами только изъ приличія, или событія, не задѣвая насъ за живое, даютъ намъ возможность сохранять наше лицо всегда спокойнымъ; но въ этомъ послѣднемъ состязаніи между смертью и нами нечего больше притворяться, нужно говорить начистоту, нужно показать, что есть хорошаго на днѣ сосуда.

    Nam verae voces tum demum pectore abimo

    Ejiciuntur et cripitur persona, manct res 1).

    1) Тогда то можно вызвать искреннія слезы изъ глубины нашей души; маска спадаетъ, человѣкъ остается. Лукрецій III 67.

    Вотъ почему всѣ остальные поступки нашей жизни должны сводиться къ этому послѣднему моменту и провѣряться имъ; это главный день, это день суда надъ всѣми остальными днями; это день, говоритъ одинъ древній {Сенека. Epist. 102.}, который долженъ судить о всѣхъ моихъ прошлыхъ годахъ. Я предоставляю смерти оцѣнить плодъ моихъ трудовъ: мы тутъ то увидимъ, исходятъ ли мои рѣчи изъ устъ или изъ сердца. Я встрѣчалъ людей, вся жизнь которыхъ получила хорошую или дурную извѣстность благодаря ихъ смерти. Сципіонъ, тесть Помпея, достойною смертью измѣнилъ сложившееся прежде о немъ дурное мнѣніе {Ib. Epist. 24 V.}. Эпаминондъ, спрошенный о томъ, кого изъ трехъ онъ болѣе уважаетъ, Хабрія, Ификрата или самого себя, — отвѣтилъ: «Для того, чтобы разрѣшить это, надо прежде видѣть, какъ мы будемъ умирать {Плутархъ. Апоѳтегма.}. И въ самомъ дѣлѣ, можно много отнять у человѣка, если не взвѣсить и не принять во вниманіе величіе и славу его кончины.

    Господъ Богъ творитъ свою волю, какъ ему угодно; но въ мое время три самыхъ отвратительныхъ личности, которыхъ я только знаю по ихъ гнусной жизни, и самыя позорныя, умерли честною смертью, и_во всякомъ случаѣ соотвѣтствовавшею даннымъ обстоятельствамъ въ совершенствѣ. Бываетъ смерть храбрая и счастливая: я видѣлъ, какъ она {Плутархъ. Апоѳтегма.} перерѣзала одному человѣку нить успѣха къ необыкновенному повышенію, и въ самый разгаръ его расцвѣта такимъ великолѣпнымъ концомъ, что, по моему мнѣнію, его честолюбивые и смѣлые замыслы не представляли ничего столь возвышеннаго, какъ самый ихъ перерывъ; онъ пришелъ, не сдѣлавъ ни шага туда, куда желалъ, съ большимъ величіемъ и славой, чѣмъ мечталъ и надѣялся и опередилъ благодаря своей смерти власть и извѣстность, къ которымъ стремился въ своей жизни {Монтэнь вѣрное говорить здѣсь о своемъ другѣ Этьенъ Лаборти, при смерти котораго онъ присутствовалъ въ 1663 г. Леклеркъ.}. При сужденіи о жизни другихъ, я всегда обращаю вниманіе на то, какъ перенесенъ былъ конецъ; и главное изученіе моей собственной направляю на то, чтобы съумѣть перенести его хорошо, т. е. спокойно и мужественно.

    ГЛАВА XIX.
    Что философствовать значитъ учиться умирать.
    [править]

    Цицеронъ говоритъ, что философствовать ничто иное, какъ готовиться къ смерти {Pata philosophorum vita comantatio mortis est. Tusc. quaest. I. 31.}. Это потому, что знаніе и созерцаніе нѣкоторымъ образомъ отвлекаютъ нашу душу отъ насъ самихъ, и занимаютъ ее отдѣльно отъ тѣла, что служитъ извѣстнымъ приготовленіемъ и сходствомъ со смертью; или же это оттого, что вся мірская мудрость и всѣ разсужденія сводятся наконецъ къ этому одному, научиться не бояться смерти. И въ самомъ дѣлѣ, разумъ если не насмѣхается, то долженъ только стремиться сдѣлать насъ довольными, и вся его задача, однимъ словомъ, должна состоять въ томъ, чтобы дать намъ возможность жить хорошо и „въ свое удовольствіе“ — какъ говоритъ св. Писаніе {Эклезіастъ гл. III, ст. 12.}. Мнѣнія всего свѣта согласны въ томъ, что удовольствіе есть наша цѣль, хотя для этого употребляютъ разныя средства; иначе ихъ изгнали бы сейчасъ же; такъ какъ кому охота слушать того, кто ради своей цѣли началъ-бы причинять намъ горе и непріятности? Въ этомъ отношеніи разномысліе между философскими сектами существуетъ только на словахъ, transcurramus nugas {Минуемъ скорѣй эти бездѣлицы. Сенека. Epist. 117.}; здѣсь болѣе упрямства и колкихъ словъ, чѣмъ прилично было бы такой святой профессіи: но за какую бы роль не взялся человѣкъ, онъ всегда вложитъ свое.

    Что бы они не говорили, но даже въ добродѣтели конечная наша цѣль, къ которой мы стремимся, это наслажденіе,. Мнѣ пріятно настойчиво имъ повторять это слово, которое они такъ не любятъ: и если оно означаетъ какое нибудь высочайшее удовольствіе и чрезмѣрную радость, то мы имъ болѣе обязаны содѣйствію добродѣтели, нежели помощи чего либо другаго. Это наслажденіе чѣмъ оно сильнѣе, нервнѣе, могучѣе и мужественнѣе, тѣмъ оно болѣе дѣйствительно пріятно: и мы должны были бы назвать его именемъ удовольствія (plaisir), болѣе благосклоннаго и болѣе пріятнаго и естественнаго, а не именемъ силы {Vertu (добродѣтель) происходитъ отъ латинсісаго слова virtue, (добродѣтель, мужество), слово-же virtue есть производное отъ vir (мужъ) или vires (силы). Прим. ред.}, отъ которой мы это слово производимъ. Другое наслажденіе, уже болѣе низкое, если только оно заслуживаетъ такое прекрасное названіе, должно было бы быть въ соревнованіи съ нимъ, а не пользоваться преимуществомъ: я нахожу его менѣе свободнымъ отъ неудобствъ и недостатковъ, чѣмъ добродѣтель; независимо отъ того, что ощущеніе его болѣе преходяще, кратковременно и не прочно, у него тоже есть свои безсонныя ночи, воздержаніе и труды, и потъ и кровь, и кромѣ этого, въ особенности рѣзкія страсти столь разнообразныя, и рядомъ съ нимъ, такое тяжелое пресыщеніе, что оно равносильно наказанію. Мы совершенно неправы, когда думаемъ, что эти неудобства служатъ для него какъ возбужденіе и усиленіе его сладости(подобно тому, какъ въ природѣ одну крайность можно оживить при помощи другой), и когда говоримъ, что приближеніе къ добродѣтели сопровождается такими послѣдствіями и трудностями, что она становится суровой и недосягаемой; тогда какъ они съ большой пользой, чѣмъ въ наслажденіи, облагораживаютъ, возбуждаютъ и усиливаютъ божественную и совершенную радость, которую добродѣтель доставляетъ намъ. Тотъ безъ сомнѣнія вполнѣ недостоинъ познать ее, кто находитъ, что плоды добродѣтели не вознаграждаютъ трудовъ, которыхъ она стоила, и кто не знакомъ ни съ ея прелестью и не умѣетъ пользоваться ею. Тѣ люди, которые учатъ насъ, что поиски за добродѣтелью опасны и тяжелы, а наслажденіе ею пріятно — что говорятъ они намъ если не то, что она всегда непріятна? такъ какъ съ помощью какого человѣческаго средства можно достигнуть наслажденія ею? Самые совершенные люди довольствовались только тѣмъ, что стремились и приближались къ ней, не обладая ею. Но они ошибаются; потому что изъ всѣхъ удовольствій, которыя намъ извѣстны, даже поиски за добродѣтелью пріятны; въ предпріятіи уже отражается качество той вещи, къ которой оно направлено; потому что въ стремленіи заключается значительная и существенная часть результата. Счастье и блаженство, которое сіяетъ въ добродѣтели, наполняетъ все то, что подвластно ей, и пути въ ней, начиная съ перваго вступленія и кончая послѣдней границы ея. А главное благодѣяніе добродѣтели это презрѣніе къ смерти: благодаря этому средству наша жизнь дѣлается безмятежной и спокойной, и мы можемъ вкушать чистое наслажденіе ею, безъ чего и всякое другое наслажденіе исчезаетъ.

    Вотъ почему всѣ правила {Всѣ философскія секты, изд. III, 4, 1588 г.} сходятся и согласны между собой въ этомъ. И хотя они всѣ безъ исключенія заставляютъ насъ презирать страданіе, бѣдность и другія случайности, которымъ подвержена человѣческая жизнь, однако не для всѣхъ это одинаково, во первыхъ, потому, что эти случайности не настолько неизбѣжны (большая часть людей проводитъ жизнь, не испытавъ бѣдности, а другіе, не зная страданій и болѣзни, какъ напримѣръ Ксенофиллъ музыкантъ, который прожилъ сто шесть лѣтъ въ совершенномъ здоровьи) {Валерій Максимъ VIII 13, ext. 3.}; во вторыхъ потому, что въ крайнемъ случаѣ смерть можетъ всему положить конецъ, когда намъ захочется, и пресѣчь разомъ всѣ другія неудобства. Но что касается смерти, она неизбѣжна:

    Omnes eodem cogimus; omnium

    Versatur urnn serius ocius

    Sors exitura, et nos in aeternum

    Exsilium impositnra cymbae 1)

    1) Насъ всѣхъ влечетъ къ одной цѣли, судьба всѣхъ волнуется въ урнѣ, чтобы войти немного раньше, немного позже, посадить насъ въ. лодку для вѣчнаго волненія. Горацій. Оды, II 3, 75.

    и слѣдовательно, если она насъ страшитъ, то составляетъ постоянный предметъ мученія, которому нельзя помочь. Нѣтъ того мѣста, гдѣ бы она насъ не настигла; мы можемъ постоянно оглядываться, то въ одну, то въ другую сторону, какъ въ опасной мѣстности; quae quasi saxum Tantalo, semper impendet. {Она всегда угрожаетъ, какъ скала Танталу, Цицер. De Finibus I 18.} Наши суды часто отсылаютъ казнить преступниковъ на то самое мѣсто, гдѣ совершено преступленіе: во время пути вводите ихъ въ красивые дома, давайте имъ какую вамъ будетъ угодно изысканную пищу,

    Non siculae dapos

    Dukem elaborabunt saporem;

    Non avium citharaeque cantus

    Soin num reducent 1).

    1) Самыя отборныя кушанья не пробудятъ ихъ вкусъ; пѣніе птицъ, звуки лиры не возвратятъ имъ сонъ. Горацій. Оды, III 1, 18.

    неужели вы думаете, что это ихъ можетъ радовать, и что, такъ какъ конечная цѣль ихъ путешествія постоянно передъ ихъ глазами, она не испортитъ и не отниметъ у нихъ стремленія ко всѣмъ этимъ удобствамъ?

    Audit iter, nunieratque dies, spatioque viarum

    Medihir vitam, torquetuг peste future 1).

    1) Онъ безпокоится о дорогѣ, онъ считаетъ дни и соразмѣряетъ свою жизнь съ длиною пути, мучимый мыслью о казни, которая его ждетъ. Клавдій in Вир. II 137.

    Цѣль нашего поприща смерть {Смерть послѣднее событіе, послѣдній актъ нашего поприща, но она не цѣль его. Наша истинная цѣль хорошо жить и сдѣлать себя счастливыми. Вотъ инстинктъ природы, и даже часть этого инстинкта состоитъ въ томъ, чтобы помѣшать намъ думать о смерти. Ежеминутно природа доставляетъ намъ развлеченія въ видѣ удовольствій или горестей и нерѣдко слишкомъ постоянная мысль о смерти есть не болѣе, какъ злоупотребленіе разума, тогда какъ забвеніе о ней есть благодѣяніе природы. Серванъ.}; это необходимый предметъ нашего стремленія: если она насъ пугаетъ, неужели возможно сдѣлать хоть одинъ шагъ безъ волненія? Однимъ изъ средствъ простыхъ людей не думать о ней {Такъ какъ люди не могли вылечиться отъ смерти, нищеты и невѣжества, то придумали, чтобы быть счастливыми, не думать вовсе объ этомъ: это все, до чего они могли додуматься, чтобы утѣшиться въ столькихъ бѣдствіяхъ. Паскаль.}; но вслѣдствіе какого грубаго тупоумія находитъ на нихъ это невѣжественное ослѣпленіе? Нужно заставить ихъ взнуздать осла за хвостъ:

    Quicapita ipse suo instituat vestigio retro 1).

    1) Потому что въ своей глупости онъ хочетъ подвигаться задомъ. Лукрецій IV 474.

    не мудрено, если они такъ часто попадаютъ въ западню. Этихъ людей можно испугать однимъ упоминаніемъ о смерти; и большая часть изъ нихъ открещивается отъ нея, какъ отъ дьявола. И такъ какъ о смерти упоминается въ духовныхъ завѣщаніяхъ, не ждите, чтобы они занялись имъ пока врачъ непроизнесъ надъ ними смертнаго приговора: и Богъ знаетъ тогда, находясь между страданіемъ и страхомъ какое дѣльное рѣшеніе должны вы будете ожидать отъ нихъ. Оттого что этотъ звукъ слишкомъ непріятно поражаетъ ихъ слухъ, и оттого что этотъ голосъ имъ казался зловѣщимъ. Римляне научились смягчать это слово, и выражать его перифразою: вмѣсто того чтобы сказать „онъ умеръ“ они говорили: Онъ пересталъ жить, онъ отжилъ {Плутархъ; жизнь Цицерона 9, 22.}; они, успокаиваются, лишь бы сказать, что это была жизнь, хотя и прошедшая. Мы отъ нихъ заимствовали наше feu maître lean. При извѣстномъ случаѣ, какъ говорятъ, слово стоитъ денегъ. Я родился между одиннадцатью и двѣнадцатью часами въ послѣдній день февраля тысяча пятьсотъ тридцать третьяго года, какъ мы теперь считаемъ, начиная съ января. {По повелѣнію Карла IX, данному съ 1563 г., начало года было опредѣлено 1 января; до того онъ начинался съ пасхи. Поэтому 1 января 1563 года стало 1 днемъ 1564. Амори Дюванъ.} Только ровно пятнадцать дней, какъ мнѣ окончилось тридцать девять лѣтъ: мнѣ нужно по крайней мѣрѣ еще столько же прожить {Монтэнь не получилъ чего ему нужно было, потому что онъ умеръ въ 1592 г. — на шестидесятомъ году. Дюванъ.}. Однако было бы безуміемъ остерегаться думать о столь отдаленномъ предметѣ. И что же? Молодые и старые разстаются съ жизнію при одинаковыхъ условіяхъ; никто не покидаетъ ее иначе, какъ если бы только что вступилъ въ нее; да и нѣтъ того дряхлаго человѣка, который бы не думалъ, что ему только двадцать лѣтъ, если онъ видитъ передъ собой Маѳусаила. Болѣе того, несчастный безумецъ, кто установилъ предѣлы твоей жизни? Ты основываешься на басняхъ врачей; посмотри лучше на дѣйствительность и на опытъ. Принимая во вниманіе обычный ходъ вещей, ты давно {Все, что Монтэнь говоритъ здѣсь, особенно замѣчательно оттого, что первый между всѣми писателями своего времени, онъ пускается въ размышленіе о среднемъ предѣлѣ человѣческой жизни. Костъ.} живешь благодаря необычайному снисхожденію: ты перешелъ обычные предѣлы жизни. И чтобъ доказать это, сосчитай насколько болѣе изъ твоихъ знакомыхъ умерло, прежде нежели достигнувъ твоихъ лѣтъ: сдѣлай списокъ тѣмъ, которые славою облагородили свою жизнь, и я буду биться объ закладъ, что найду болѣе такихъ, которые умерли до, нежели послѣ тридцати пяти лѣтъ. Вполнѣ разумно и благочестиво брать примѣры съ человѣческой природы Іисуса Христа; онъ же окончилъ жизнь тридцати трехъ лѣтъ. Самый великій человѣкъ, просто человѣкъ Александръ, умеръ также въ этомъ возрастѣ. Какъ много у смерти способовъ настигать насъ врасплохъ!

    Quidquisque vitet, nunquum homini satis

    Cantuw est in horae 1);

    1) Человѣкъ никогда не можетъ достаточно предвидѣть, какое несчастіе ему угрожаетъ. Горацій. Оды, II. 18.

    я оставляю въ сторонѣ горячки и плевриты: кто бы когда нибудь подумалъ, что одинъ изъ герцоговъ Бретанскихъ {Ioann II ум. въ 1305 г.} будетъ задушенъ благодаря давкѣ, какъ это случилось при въѣздѣ папы Климента, моего сосѣда {Мой сосѣдъ, потому что Папа Климентъ V былъ никто другой, какъ Бертрандъ де Торъ, архіепископъ Бордосскій.} въ Ліонъ. Развѣ ты не знаешь, какъ одинъ изъ нашихъ королей былъ убитъ во время игры {Генрихъ II смертельно раненый на турнирѣ 10 іюля 1559 г.} и одинъ изъ его предковъ не умеръ ли отъ того, что его толкнулъ поросенокъ {Филиппъ старшій, сынъ Людовика Толстаго.}? Напрасно Эсхилъ, которому угрожалъ домъ паденіемъ, держится на сторожѣ; вотъ онъ вдругъ и убитъ черепахой, которую выпустилъ изъ когтей орелъ въ небѣ {Валерій Максимъ. IX. 12. ехt. 2.}; иной умеръ отъ винограднаго зернышка {id. ibid. ext. 8.}; одинъ императоръ отъ царапины гребня, въ то время, какъ онъ чесался; Эмилій Лепидъ — отъ ушиба ноги о порогъ своей двери {Плиній. Естествен. исторія. VII. 38.}; и Овфидій отъ того, что ударился о дверь, входя въ залу совѣта; въ объятіяхъ женщинъ умерли преторъ Корнелій Галлъ, Тигиллинъ караульный начальникъ въ Римѣ, Лудовикъ, сынъ Гюи Гонзаго, маркизъ Мантуанскій и еще худшіе примѣры: Спевзиппъ философъ платоникъ и одинъ изъ нашихъ папъ. Бѣдный Бебій, судья, даетъ тяжущемуся на судѣ восьмидневную отсрочку, а между тѣмъ его самаго настигла болѣзнь потому что пришелъ его конецъ, а Каю Юлію врачу, который смазывалъ глаза больному, вдругъ смерть смыкаетъ его собственныя очи, и говоря о себѣ самомъ, я могу привести въ примѣръ моего брата, капитана Сен-Мартенъ, двадцати трехъ лѣтъ, который, играя въ мячъ, получилъ ушибъ немного выше праваго уха, безъ всякой видимой контузіи или пораненія; онъ даже не сѣлъ и не отдохнулъ, но спустя пять или шесть часовъ умеръ отъ апоплексіи, которая была вызвана этимъ ушибомъ.

    Такъ какъ такіе частые и обыкновенные примѣры проходятъ передъ нашими глазами, то возможно ли освободиться отъ мысли о смерти, и чтобы намъ не казалось ежеминутно, что она держитъ насъ за ворохъ? Что за нужда, скажете вы мнѣ, какъ бы тамъ ни было, лишь бы не безпокоиться этимъ? Я того же мнѣнія: и какимъ бы путемъ не укрыться отъ? ударовъ, хотя бы при помощи телячьей шкуры, не я остановлюсь передъ этимъ; такъ какъ съ меня довольно проживать спокойно и я не пренебрегаю самой лучшей забавой которую могу себѣ доставить, хотя бы вы и не назвали ее славной и достойной подражанія,

    Praetulerim… delirus inersque videri,

    Dum me a delectent mala me, vel denique fallant,

    Quam sapere et ringi 1).

    1) Я бы предпочелъ казаться безумнымъ, дуракомъ, лишь бы мои заблужденія дѣлали меня счастливымъ, или чтобы я не сознавалъ ихъ, чѣмъ быть мудрымъ, и выходить изъ себя. Горацій. Epist. II. 2. 126.

    Но глупо воображать достигнуть чего нибудь этимъ путемъ. Люди ходятъ, приходятъ, толкутся, танцуютъ, о смерти нѣтъ и помину: все это прекрасно; но, за то, когда она является или за ними, или за ихъ женами, дѣтьми и друзьями, застигая ихъ врасплохъ и неподготовленными, какія мученія, какіе крики, какое бѣшенство и какое отчаяніе удручаетъ ихъ. Видали ли вы когда либо что нибудь болѣе приниженное, измѣнившееся, смущенное? Нужно раньше позаботиться объ этомъ: и эта звѣроподобная безпечность, даже если бы она могла поселиться въ головѣ разумнаго человѣка, что я нахожу совсѣмъ невозможнымъ, слишкомъ дорого намъ обходится. Если бы смерть былъ врагъ, котораго можно избѣжать, я посовѣтовалъ бы употребить въ дѣло оружіе трусости: но такъ какъ это невозможно, такъ какъ она ловитъ и труса, и бѣглеца, также какъ и честнаго человѣка,

    Nempe et fugacem persequitur virum,

    Nec parcit imbellis juventae

    Proplitibus timidoque tergo 1),

    1) Она преслѣдуетъ бѣглеца, она не щадитъ труса, который поворачиваетъ спину. Горацій. Оды III. 2, 111.

    и такъ какъ никакой закалъ брони не защититъ отъ нея,

    Ille licet ferro caatus secondat et acre,

    Mors tarnen inclusum protrehet inde caput 1),

    1) Хотя осторожный человѣкъ закрывается желѣзомъ и мѣдью, однако смерть достаетъ оттуда его голову. Проперцій. III. 18, 17.

    то научимся спокойно защищаться и бороться съ нею: и для начала, чтобы лишить ее ея главнаго преимущества надъ нами, выберемъ путь совершенно противоположный обыкновенному; отнимемъ отъ нея необычайность, войдемъ въ сношеніе съ нею, пріучимся къ ней, не будемъ ни о чемъ такъ думать, какъ о смерти, ежеминутно будемъ представлять ее нашему воображенію и во всѣхъ видахъ; споткнется ли лошадь, упадетъ ли черепица, при малѣйшемъ уколѣ булавки, вдругъ обдумаемъ: „Ну и чтожь! если бы даже это была сама смерть!“ и затѣмъ не будемъ поддаваться и пересилимъ себя {Это превосходная вещь учиться умирать; все изученіе мудрости разрѣшается этою цѣлью. Тотъ недурно воспользовался жизнью, кто научился достойно умирать; жизнь потеряна для того, кто не умѣетъ хорошо окончить ее… Не можетъ хорошо жить тотъ, кто не помнить о смерти; однимъ словомъ, наука умирать, — есть наука о свободѣ; о томъ, какъ ничего не бояться, какъ жить спокойно и безмятежно, безъ нея нѣтъ никакого удовольствія жить, такъ же, какъ и пользоваться тѣмъ, что всегда боишься потерять. Шарронъ.}. Среди празднествъ и веселія будемъ всегда имѣть въ виду этотъ припѣвъ, напоминающій наше положеніе; и пусть удовольствіе не увлекаетъ насъ настолько сильно, чтобы порою намъ не приходило въ голову, какъ часто и какимъ различнымъ образомъ нашему веселью угрожаетъ смерть. Такъ дѣлали египтяне, которые, среди своихъ пиршествъ, вмѣстѣ съ лучшими яствами приказывали приносить сухую мумію человѣка, которая служила-бы предостереженіемъ гостямъ.

    Omnem credo diem tibi diluxisse supremum

    Grata superveniet, quae non sperabitur hora! 1)

    1) Вообрази, что каждый день послѣдній, который свѣтитъ для тебя, и каждый часъ, на который ты не разсчитывалъ, покажется пріятнымъ. Горацій. Epist. I. 4, 13.

    Неизвѣстно, гдѣ смерть ожидаетъ насъ: будемъ-же ждать ее вездѣ. Размышленіе о смерти есть размышленіе о свободѣ: кто научился умирать, тотъ разучился быть рабомъ: нѣтъ ничего худого въ жизни для того, кто хорошо понялъ, что потеря жизни не есть зло: умѣнье умирать освобождаетъ насъ отъ всякаго, подчиненія и стѣсненія. Павелъ Эминій отвѣтилъ посланному несчастнаго царя Македоніи его плѣнника, съ тѣмъ чтобы просить его не вести его въ его тріумфѣ: „Пускай онъ обратится съ этой просьбой къ себѣ самому“ {Плутархъ. Жизнь Павла Эминія. 907. Циц. Tusc. V. 110.}.

    И въ самомъ дѣлѣ, трудно, чтобы искусство и изобрѣтательность помогли дѣлу, если природа не приложитъ свою руку {Природа больше дѣлаетъ чѣмъ философія, чтобы избавиться отъ страха смерти; она избавляетъ насъ отъ него страданіями, которыя занимаютъ насъ, или надеждой, которая развлекаетъ. Серванъ.}. Я по природѣ не меланхоликъ, но. мечтатель; нѣтъ ничего, чѣмъ-бы я столько всегда занимался, какъ представленіями о смерти, даже въ самую безпутную пору моей жизни, lucundum quum aetas florido ver ageret {Когда мой цвѣтущій возрастъ переживалъ свою веселую весну. Катуллъ. 1. XIII.}.

    Иной думалъ, что среди женщинъ и игръ я не могъ превозмочь нѣкоторой ревности или неопредѣленности какой-нибудь надежды, между тѣмъ какъ я разсуждалъ самъ съ собой объ извѣстной личности которая нѣсколько дней передъ тѣмъ заболѣла горячкой, и объ ея смерти, послѣ возвращенія съ подобнаго-же праздника, съ головой такъ-же полной беззаботности, любви и удовольствій, какъ и моя, и поэтому, у меня, звучало въ ушахъ:

    Iam luerit, nec post unquam revocare licebit 1).

    1) Скоро настоящаго не станетъ и мы не будемъ въ cостояніи снова призвать его. Лукрецій. III, 9, 28.

    но я такъ-же мало морщился отъ этой мысли, какъ и отъ всякой другой. Невозможно, чтобы мы сначала не ощущали уколовъ отъ подобныхъ размышленій; но управляя ими и провѣряя ихъ, подъ конецъ привыкаешь, безъ сомнѣнія, къ нимъ: иначе, что до меня касается, я былъ-бы въ постоянномъ страхѣ и волненіи, потому что никогда человѣкъ такъ мало не вѣрилъ въ свою жизнь; никогда человѣкъ не придавалъ меньше значенія ея продолжительности, ни крѣпкое здоровье, которымъ до сихъ поръ я пользовался и которое рѣдко измѣняло мнѣ, не можетъ увеличить надежду на нее, ни болѣзни не могутъ уменьшить ее; мнѣ ежеминутно кажется, что я ухожу и я безпрестанно повторяю себѣ: „Все, что можетъ быть сдѣлано въ другой день, можетъ быть сдѣлано и сегодня“. И въ самомъ дѣлѣ, опасности и случайности мало или совсѣмъ не приближаютъ насъ къ нашему концу: и если мы подумаемъ, сколько милліоновъ другихъ случаевъ висятъ надъ нашими головами и безъ этого, который намъ кажется болѣе всего намъ угрожаетъ, то мы найдемъ, что здоровы-ли мы или больны, на морѣ или у себя дома, на войнѣ или въ мирное время смерть равно близка намъ. Nemo altero fragilior est; nemo lin crastinum sui certzior {Никто не слабѣе другаго; никто не увѣренъ болѣе другихъ въ завтрашнемъ днѣ. Сенека. Epist. 91.}. Чтобы окончить все то, что мнѣ остается сдѣлать прежде чѣмъ умереть, всякое свободное время мнѣ кажется короткимъ, хотя-бы это былъ цѣлый часъ.

    Кто-то, перелистывая на-дняхъ мои записныя книжки, нашелъ замѣтку, насчетъ чего-то, что я хотѣлъ, чтобы было сдѣлано послѣ моей смерти: я разсказалъ ему, какъ это и было въ дѣйствительности, что находясь въ разстояніи только одного лье отъ моего дома, бодрый и здоровый, я поторопился внести эту замѣтку, чтобы не быть увѣреннымъ, въ возвращеніи къ себѣ. Какъ тотъ, кто постоянно живетъ съ своими собственными мыслями и носится съ ними, я готовъ почти ежеминутно, насколько могу, и появленіе смерти не скажетъ мнѣ ничего новаго. Нужно всегда быть обутымъ и готовымъ пуститься въ путь, насколько это зависитъ отъ насъ и въ особенности стараться думать тогда только о себѣ,

    Quid brevi bortes jaculamur aeno

    Multa 1).

    1) Зачѣмъ мы въ короткій нашъ вѣкъ замышляемъ такъ много? Горацій. Оды. II. 16, 17.

    потому что намъ и безъ того будетъ довольно дѣла. Одинъ жалуется, болѣе чѣмъ на самую смерть, на то, что она пресѣкаетъ путь къ славной побѣдѣ; другой, что ему нужно уходить, прежде чѣмъ онъ успѣлъ выдать дочь замужъ или докончить воспитаніе своихъ дѣтей. Одинъ сожалѣетъ объ обществѣ своей жены, другой о своемъ сынѣ, какъ о главной пріятности своего существованія. Я же теперь, благодаря Бога, и въ такомъ положеніи, что могу покинуть міръ, когда Ему будетъ угодно, не сожалѣя ни о чемъ {Эту мысль осуждали, какъ зараженную эгоизмомъ, Серванъ говоритъ что „настоящая философія предписываетъ иногда плакать“.}. Я всюду развязываю себя, простился со всѣми, исключая съ самимъ собой. Никогда человѣкъ не готовился покинуть міръ болѣе всецѣло и совершенно и не отрѣшался такъ вполнѣ отъ всего, чѣмъ я надѣюсь это сдѣлать. Тѣ смерти самыя здоровыя, которыя самыя мертвыя.

    … Miser! о miser! (aiunt) omnia ademit

    Una dies inpesta roihi tot praemis vitae 1);

    1) О я несчастный! несчастный! говорятъ они, одинъ день лишаетъ меня всѣхъ благъ жизни. Лукрецій. III. 9—11.

    а строитель говоритъ:

    Manent opera interrupts, minaeque

    Murorum indentes 1).

    1) Остаются прерванными работы и высокія угрожающія стѣны. Энеида. IV. 88.

    Ничѣмъ не нужно такъ долго заниматься или, по крайней мѣрѣ, не съ такимъ напряженіемъ, чтобы страстно желать видѣть его конецъ. Мы рождены для труда.

    Quuni moriar, medium soluaret inter opus 1).

    1) Я хочу, чтобы смерть застала меня за работой. Овид. amus II 10. 86.

    Я хочу, чтобы были дѣятельны, и чтобы какъ можно дольше исполняли обязанности, налагаемыя жизнью: я хочу, чтобы смерть нашла меня сажающимъ капусту, но безъ всякой излишней заботы какъ о ней, такъ и о моемъ плохомъ садѣ. Я видѣлъ одного умирающаго человѣка, который въ послѣднюю минуту жизни не переставалъ жаловаться на то, что судьба прерывала нить историческаго сочиненія, которое онъ читалъ, на пятнадцатомъ или шестнадцатомъ изъ нашихъ королей.

    Illud in his rebus nun addunt, nec tibi earum

    Tam desiderium rerum super insidct una 1).

    1) Они не прибавляютъ, что смерть, которая отнимаетъ у насъ наше имущество, избавляетъ насъ въ то же время отъ сожалѣнія о потерѣ ихъ. Лукрецій III 918.

    Нужно освобождаться отъ такихъ низкихъ и вредныхъ сѣтованій. Точно также какъ наши кладбища устроены около церквей, въ самыхъ людныхъ частяхъ города, для того, чтобы пріучить, какъ говоритъ Ликургъ {Плутархъ. Жизнь Ликурга ч. 10.}, простой народъ, женщинъ и дѣтей не пугаться при видѣ мертваго человѣка, и для того, чтобы постоянное зрѣлище костей, могилъ и похоронъ напоминало бы намъ о нашей участи:

    Quin ctiam exhilare viris convivia Caede

    Mos olim, et miscere epulis spectacula dira

    Certantum ferro, saepe et super ipsa cadentuin 1)

    Pocula, respersis non parco sanguine menais.

    1) Это былъ прежде обычай оживлять пиршества убійствами и среди обѣда предлагать зрѣлище сражающихся, которые убивали другъ друга съ мечемъ въ рукѣ; часто они падали на кубки и заливали столы потоками крови. Силлій Италійс. XI 51.

    и какъ египтяне показывали присутствующимъ по окончаніи своихъ пиршествъ изображеніе смерти и заставляли восклицать: „Пей и веселись, потому что мертвый ты будешь такимъ“, такъ и я пріучилъ себя не только постоянно имѣть смерть на умѣ, но и на языкѣ. И нѣтъ ничего, о чемъ бы я такъ охотно разспрашивалъ какъ о смерти людей и какое при этомъ они произнесли слово, какъ они держали себя, какое у нихъ было лицо», нѣтъ разсказовъ, на которые я бы охотнѣе обращалъ вниманіе: и по выбору моихъ примѣровъ видно, что я имѣю особенное предпочтеніе къ этому предмету. Если бы я былъ писатель, я бы составилъ объяснительный перечень разнообразныхъ смертей. Кто научилъ бы людей умирать, научилъ бы ихъ жить: Дицеархъ написалъ правда одну у книгу съ подобнымъ заглавіемъ, но съ другою и менѣе полезною цѣлью {Циц. De officii II, 5.}.

    Мнѣ скажутъ, что дѣйствіе настолько превосходитъ мысль, что нѣтъ того искусства, которое устояло бы, когда доходишь до конца. Пускай ихъ говорятъ: конечно предусмотрительность даетъ большое преимущество: и потомъ развѣ это мало дойти до этого конца безъ смущенія и волненія? Болѣе того: сама природа помогаетъ намъ и ободряетъ насъ {Долгая болѣзнь кажется посавлена между жизнью и смертью, для того чтобы сама смерть сдѣлалась бы облегченіемъ, и для тѣхъ, кто умираетъ, и для тѣхъ, кто остается. Ла-Брюеръ.}, если это внезапная и насильственная смерть, мы не имѣемъ времени ея бояться; если она иная, я замѣчаю, что по мѣрѣ того, какъ болѣзнь дѣлаетъ большіе успѣхи, я естественно начинаю презирать жизнь. Я нахожу, что мнѣ несравненно труднѣе переварить мысль о смерти, пока я здоровъ, чѣмъ когда я въ жару: тѣмъ болѣе, что я уже не такъ дорожу удобствами жизни, такъ какъ начинаю терять возможность пользоваться ими, и находить въ нихъ удовольствіе; я тогда смотрю на смерть несравненно менѣе испуганными глазами. Это даетъ мнѣ право надѣяться, что чѣмъ больше я буду удаляться отъ первой и приближаться ко второй, тѣмъ для меня станетъ легче замѣна одной другою. Точно также я во многихъ случаяхъ провѣрилъ на себѣ слова Цезаря {De Belle Gallico VII. 84.}, что часто предметъ намъ кажется большимъ издали, чѣмъ вблизи: я нашелъ, что когда я былъ здоровъ, я ощущалъ болѣе отвращенія подвергнуться болѣзни, нежели когда испытывалъ ее на дѣлѣ. Довольство жизнью, радости, сознаніе силы, дѣлаютъ для меня противоположное состояніе настолько несоразмѣрнымъ съ тѣмъ, въ какомъ я нахожусь, что силою воображенія я вдвойнѣ преувеличиваю и тягость болѣзни, и представляю ее себѣ болѣе обременительной, чѣмъ когда я выношу ее на плечахъ. Надѣюсь такъ будетъ и тогда, когда придетъ смерть. Взглянувъ на эти измѣненія и постепенный упадокъ, которымъ мы подвергаемся, мы поймемъ, какимъ образомъ природа скрываетъ отъ насъ видъ нашихъ потерь и нашего ухудшенія, что остается у старика отъ его юношеской силы и отъ его прошлой жизни?

    Heu! scnibus vitae portio quanta manet 1).

    1) Ахъ! какая малая часть жизни остается у стариковъ. Максиміана нев. — Pseudo Gallus I, 16.

    Цезарь забавно отвѣтилъ, глядя на дряхлый видъ одного усталаго и разбитаго солдата своей гвардіи, пришедшаго просить отпуска, чтобы умереть: «Ты, стало быть, думаешь, что еще живешь?» {Сенека. Epist. 77.}.

    Если бы переходъ былъ внезапный, я сомнѣваюсь, чтобы кто нибудь изъ насъ былъ способенъ перенести подобную перемѣну: но такъ какъ природа собственноручно ведетъ насъ, съ отлогаго склона, мало по малу, со ступени на ступень, она насъ доводитъ до этого жалкаго положенія, и пріучаетъ насъ къ нему, такъ что мы не чувствуемъ ни малѣйшаго потрясенія, когда молодость замираетъ въ насъ, что въ сущности, и на самомъ дѣлѣ есть болѣе тяжелая смерть, нежели настоящая смерть гаснущей жизни, и нежели смерть старости; такъ что скачекъ отъ несчастнаго бытія къ небытію не такъ труденъ, какъ отъ цвѣтущаго бытія къ тяжелому и горькому. Когда тѣло сгорблено и согнуто, оно имѣетъ меньше силы, чтобы выдержать тяжесть? Точно также и наша душа: ее нужно воспитать и пріучать бороться съ этимъ противникомъ. Невозможно, чтобы душа успокоилась пока она его бояться, если же она пріобрѣтаетъ увѣренность, то она можетъ похвастаться тѣмъ (что какъ бы превосходитъ человѣческій удѣлъ), что безпокойство, мученіе и страхъ, даже малѣйшее неудовольствіе не могутъ поселиться въ ней.

    Non vultus instantis tyranni,

    Mente quatit solida, neque Auster,

    Dux inquieti turbidus Adriae,

    Nec fulminantis magna jovis manus 1).

    1) Ничто не можетъ поколебать его душу, ни угрожающій взоръ тирана, ни Листеръ, необузданный властелинъ Адріатики, ни могущественная рука Юпитера Громовержца. Горацій. Оды III. 83.

    Она стала госпожей своихъ страстей и похотей; господней нищеты, стыда, бѣдности и всѣхъ другихъ превратностей судьбы. Кто можетъ, пускай пріобрѣтаетъ это преимущество. Въ этомъ-то и. заключается истинная и высшая свобода, которая позволяетъ намъ презирать насиліе и несправедливость, и смѣяться надъ тюрьмой и оковами.

    Id manicis et

    Compedibus, saevo te sub custode tenebo.

    Ipse deus, simul atque volatn, me solvet. Opinor.

    Hoc sentit: Moriar: Mora ultima linea rerum est 1).

    Наша религія не имѣла болѣе надежнаго человѣческаго основанія, какъ презрѣніе къ жизни. Не только убѣжденіе разума призываютъ насъ къ этому; такъ какъ зачѣмъ бояться лишиться вещи, о которой нельзя сожалѣть, когда ее потеряешь, но также и то соображеніе, что если намъ угрожаютъ столь разнообразные виды смерти, то не хуже ли бояться ихъ всѣхъ, нежели перенести одну? Не все ли равно когда это случится, разъ смерть неизбѣжна? Человѣку, сказавшему Сократу: тридцать тирановъ приговорили тебя къ смерти, онъ отвѣчалъ: «а природа — ихъ» {Я буду держать тебя закопаннымъ по рукамъ и ногамъ, подъ присмотромъ жестокаго тюремщика. — Богъ освободитъ меня, какъ только я захочу этого — Онъ такъ отвѣчалъ: я умру, смерть конецъ всему. Горацій. Epist. I, 16, 76.}! Какая глупость огорчаться въ минуту перехода къ избавленію отъ всякой печали! Какъ наше появленіе на свѣтъ принесло намъ знакомство со всѣмъ тѣмъ, что окружаетъ насъ; точно также съ нашей смертью наступитъ смерть всѣхъ вещей. Поэтому то, такое же безуміе сѣтовать на то, что черезъ сто лѣтъ мы не будемъ жить, какъ и на то, что сто лѣтъ тому назадъ мы не жили. Смерть есть начало другой жизни: такъ же плакали мы; столько же стоило намъ вступленіе въ эту жизнь, такъ же сбросили мы нашу прежнюю оболочку, вступая сюда. Ничто нельзя назвать скорбью, что случается только однажды. Развѣ разумно такъ долго бояться вещи столь кратковременной? Долговременное и кратковременное житье — все одно благодаря смерти: такъ какъ понятіе о долгомъ и короткомъ не приложимо къ вещамъ, которыя болѣе не существуютъ. Аристотель говоритъ, что въ рѣкѣ Гинанисѣ встрѣчаются маленькія животныя, которыя живутъ всего одинъ день: то, которое умираетъ въ восемь часовъ утра, умираетъ въ молодости; то. которое умираетъ въ пять часовъ вечера, умираетъ въ старости {Циц. Tuscul. I, 39.}. Кто изъ насъ не посмѣется если придать значеніе счастья или несчастья, этому моменту продолжительности? Большая или меньшая продолжительность нашей жизни не менѣе смѣшна, если мы сравнимъ ее съ вѣчностью, или даже съ долговѣчностью горъ, рѣкъ, звѣздъ, деревьевъ, и наконецъ нѣкоторыхъ животныхъ {Сенека. Утѣшеніе Марцію. с. 20 L.}.

    Но природа принуждаетъ насъ къ этому. "Уходи, говоритъ она {Мнѣ кажется, что Монтэнь превосходитъ самого себя, когда онъ насъ увѣщеваетъ закалять нашу душу противъ страха смерти. Его стиль дѣлается благороднымъ, смѣлымъ, строгимъ; въ подражаніе Лукрецію, онъ заставляетъ природу обращаться къ человѣку; но слова, которыя онъ ей влагаетъ, принадлежатъ ему… Эта возвышенность сохраняется впродолженіи всей рѣчи природы: здѣсь встрѣчаются нѣсколько глубокихъ мыслей, которыя заставляютъ душу углубиться въ самую себя. Виллемэнъ.}, изъ этого міра, также какъ ты сюда вошелъ. "Тотъ же переходъ отъ смерти къ жизни, который ты совершилъ безъ страсти и безъ боязни, соверши еще разъ отъ "жизни къ смерти. Твоя смерть одна изъ частей міроваго порядка; это частица міровой жизни:

    Inter se mortaks mutuu vivant.

    Et, quasi cursores vitai lumpadn tradunt 1).

    1) Смертные передаютъ другъ другу бытіе, какъ скороходы изъ рукъ въ руки свѣтильники жизни. Лукрецій. II, 75, 78.

    "Измѣню-ли я ради тебя это чудное сплетеніе вещей. Смерть есть условіе твоего созданія, одна изъ частей тебя самого; ты бѣжишь отъ самого себя. Твое бытіе, которымъ ты наслаждаешься, одинаково участвуетъ какъ въ смерти, такъ и въ жизни. Первый день твоего рожденія направляетъ тебя какъ къ жизни, такъ и къ смерти:

    Prima, quac vitani dedit, liera, carpsit1)

    Nascentes murimur: finisque ab origine pendet 2)

    1) Часъ, который видѣлъ наше рожденіе, уменьшилъ нашу жизнь. Сенека. Here. fur. act. 3, chor., v. 874.

    2) Родиться — значитъ начинать умирать, послѣдній моментъ нашей жизни есть послѣдствіе перваго. Манлій. Астрономія. IV, 16.

    "Ты отнимаешь у жизни столько, сколько ты живешь; это на ея счетъ. Постоянное дѣло твоей жизни строить смерть. Ты мертвъ, пока ты живъ; потому что ты миновалъ смерть, когда ты болѣе не живешь; или, если это тебѣ болѣе нравится, ты умеръ послѣ жизни; но во время жизни ты умирающій; и смерть несравненно тяжелѣе отзывается на умирающемъ, нежели на мертвомъ, и живѣе и болѣе существенно. Если ты съ пользой провелъ жизнь, ты насытился ею: уходи довольный.

    Cur non ut plenus vitae convive recedis? 1)

    1) Почему ты не оставляешь жизнь, какъ насытившійся гость? Лукрецій III, 51.

    "Если ты не съумѣлъ воспользоваться ею, если она была для тебя безполезна, что тебѣ изъ того, что ты ее потерялъ? для чего она тебѣ еще нужна?

    Cur amplius addere quaeris,

    Rursuin quod pereat male, et ingratum occidat omne 1).

    1) Зачѣмъ ты хочешь больше жить, чтобы дня пропадали безъ пользы, и вытерпѣть только горе? Лукрецій. III, 914.

    "Жизнь сама по себѣ ни хороша, ни дурна; добро и зло занимаютъ то мѣсто, которое ты имъ отводишь. И если ты прожилъ одинъ день, ты все видѣлъ: одинъ день похожъ на всѣ дни. Нѣтъ ни иного свѣта, ни иной ночи {Трусы… сердятся, что умираютъ молодыми… имъ жаль оставить всѣхъ, и почему? Ты тутъ все видѣлъ одинъ день похожъ на всѣ дни; нѣтъ ни другаго свѣта, ни другой ночи, инаго солнца, инаго порядка въ мірѣ: въ крайнемъ случаѣ можно видѣть все въ годъ: впродолженіи его вы видите молодость, юношество, зрѣлый возрастъ и старость міра: искусство состоитъ въ томъ, гтобы начинать сначала. Шарронъ.}. Это солнце, эта луна, эти звѣзды, это расположеніе то же самое, которымъ наслаждались твои предки и которыя будутъ привлекать вниманіе твоихъ правнуковъ.

    Non alium videra patres aliumne nepotes

    Adspicienl 1).

    1) Это, что видѣли наши отцы, это то, что увидятъ наши внуки. Могилій. I, 529.

    "И въ крайнемъ случаѣ, распредѣленія и разнообразія дѣйствій моей комедіи вполнѣ хватаетъ только на годъ. Если ты обратилъ вниманіе на смѣну моихъ четырехъ временъ года, ты увидѣлъ, что онѣ заключаютъ въ себѣ дѣтство, юношество, зрѣлый возрастъ и старость міра; онъ показалъ все свое искусство, онъ умѣетъ только снова начинать сначала; это будетъ всегда одно и то же.

    Versamur ibidem, atque insumus usque1)

    Atque in se sun per vestigia volvitur annus2).

    1) Мы вертимся постоянно въ одномъ кругѣ и мы остаемся заперты съ немъ. Лукрецій. III, 1093.

    2) Сонъ безостановочно начинаетъ тотъ же путь, который онъ разъ уже прошелъ. Виргилій. Георгики. 11, 402.

    "Я не бралась придумывать тебѣ другія новыя препровожденія времени:

    Nam tibi praeterea quod machiner, inveniamque,

    Quod placent, nihil est: eadem sunt omnia semper. 1)

    1) Я не могу найти ничего другаго, чтобы угодить тебѣ. Все будетъ всегда то же самое. Лукрецій. III, 957.

    "Равенство одна изъ главныхъ составныхъ частей справедливости. Кто можетъ жаловаться, что его включили туда, куда всѣ включены? Оттого, сколько-бы ты не прожилъ, ты не можешь ничего сбавить съ того времени, впродолженіи котораго ты долженъ быть мертвъ; и это напрасно, ты такъ долго будешь въ этомъ состояніи, котораго ты опасаешься, какъ будто ты умеръ въ младенчествѣ:

    Licet quot vis vivendo vincere secla,

    Mors aeterna tarnen nihilominus ilia manebit 1).

    1) Торжествуйте надъ вѣками, жива какъ долго вы хотите; смерть тѣмъ не менѣе будетъ вѣчна. Лукрец. III, 1103.

    "И такъ, я тебя поставлю въ такое положеніе, въ которомъ ты не будешь имѣть повода къ неудовольствію;

    In vera nescis nullum fore morte alium te,

    Qui posait virus tibi te lugere peremptum,

    Stunsque inceutem? 1)

    1) Развѣ ты не знаешь, что смерть не оставитъ въ живыхъ твоего двойника, который, живя, будетъ оплакивать тебя, стоя надъ твоимъ трупомъ? Лукр. III, 89?

    "и въ которомъ ты не будешь желать жизни, которую ты такъ оплакиваешь;

    Nec sibi enim qinsquam tum se vitamque requirit,

    . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

    Nec desiderium nostri nos aflicit ullum 1).

    1) Тогда никто не заботится ни о жизни, ни о себѣ самомъ… тогда у насъ не остается никакого сожалѣнія о себѣ самомъ. Id. Ibid. III, 932, 935

    "Смерть не такъ страшна, какъ ничто еслибы было что "нибудь меньшее чѣмъ ничто:

    Multo… mortem minus ad nos esse putandum

    Si minus esse potest, quam quod nihil esse videmus 1).

    1) Смерть должна быть еще ничтожнѣе въ нашихъ глазахъ, если однако можно установить уменьшительное, говоря о небытіи. Лукрец. 939.

    "она до тебя не касается, ни пока ты живъ, ни когда ты умеръ; живаго потому, что ты существуешь; мертваго потому, что тебя болѣе нѣтъ. Болѣе того, никто не умираетъ раньше своего срока; то время, которое остается послѣ тебя, также мало принадлежало тебѣ, какъ и то, которое протекло до твоего рожденія, и тоже тебя не касается.

    Respire enim, quam nil nd nos anteacia vetustas

    Temporis aeterni fuerit 1).

    1) И въ самомъ дѣлѣ, посмотрите на протекшія столѣтія, не то-же ли самое онѣ для насъ, какъ будто ихъ никогда не было. Id. ibid. 985.

    "Когда-бы твоя жизнь не кончилась, она вся тутъ. Польза отъ жизни не въ продолжительности, а въ употребленіи ея: иной долго жилъ, хотя и мало жилъ. Будь на готовѣ, пока ты еще здѣсь; не отъ тебя зависитъ количество лѣтъ, но можетъ зависѣть, чтобы ты довольно прожилъ. Неужели ты, думаешь никогда не дойти туда, куда безпрестанно направлялся? да и кромѣ того нѣтъ такой дороги, которая не имѣла-бы своего выхода. А если сообщество можетъ тебя нѣсколько утѣшить, міръ не идетъ-ли по тому-же пути, по которому и ты идешь?

    …Omnia te, vita perpfuncta, sequentur 1).

    1) Будущіе народы будутъ слѣдовать за вами. Лукрецій. III, 981.

    "Все не обречено-ли одинаковой участи съ тобой? есть-ли вещь, которая-бы не старѣлась вмѣстѣ съ тобой? Тысячи животныхъ и тысячи другихъ существъ умираютъ въ одно время съ тобой.

    Nam nox nulla diem, neque noctem nuroru sequnta est,

    Quae son audieret mixtos vagi ti bus acgris

    Ploratus, mortis comités et puneris atri 1).

    1) Ни одна ночь не слѣдовала за днемъ, ни одна заря не слѣдовала за ночью, которая бы не слыхала рыданій, перемѣшанныхъ съ тяжелыми стонами, спутниками смерти и погребенія. Лукрецій. V. 570.

    "Зачѣмъ ты будешь отступать, если ты не можешь податься назадъ? Ты много видѣлъ людей, которые остались довольны тѣмъ, что умираютъ, избавляясь тѣмъ самымъ отъ большихъ бѣдствій {Если жизнь несчастна, ее трудно выносить; если она счастлива, ужасно ее терять; одно равняется другому. Ла-Брюеръ.}; но видалъ-ли ты кого нибудь кто-бы остался недоволенъ ею? Поэтому большое недомысліе осуждать то, что ты не испыталъ, ни самъ, ни черезъ посредство другаго.

    "Почему жалуешься ты на меня и на судьбу? Развѣ мы тебя обижаемъ? Тебѣ-ли руководить нами, или намъ тобой? Хотя ты не старъ годами, но твоя жизнь окончена: маленькій человѣкъ настолько-же цѣлый человѣкъ, какъ и большой; ни люди, ни ихъ жизнь не мѣряются аршинами. Харонъ отказался отъ безсмертія, когда узналъ условія его, отъ самого бога времени и долговѣчности, Сатурна, своего отца.

    «И въ самомъ дѣлѣ, представь себѣ, насколько вѣчная жизнь была-бы невыносимѣе для человѣка, и болѣе тяжела, нежели та, которую я ему дала {Если-бы мы были безсмертны, мы были бы очень несчастными созданіями. Ж. Ж. Руссо.}. Если-бы у тебя не было смерти, ты-бы меня безпрестанно проклиналъ, за то, что я лишила тебя ея; я умышленно примѣшала къ ней немного горечи, чтобы помѣшать тебѣ, видя удобство употребленія ея слишкомъ и часто прибѣгать къ ней. Чтобы вселить въ тебя эту умѣренность, не избѣгать жизни и не бѣгать отъ смерти, которую я отъ тебя требую, я примѣшала къ той и другой сладость и горечь. Я научила Ѳалеса, перваго изъ вашихъ мудрецовъ, что жизнь и смерть безразличны: вслѣдствіе чего, онъ отвѣтилъ очень разумно тому, кто спрашивалъ его, почему-же онъ не умираетъ: потому что это безразлично {Діогенъ Лаэрсъ. I, 35.}. Воздухъ, земля, огонь и другія части моего зданія, такъ же мало орудія твоей жизни, какъ и твоей смерти. Почему боишься ты твоего послѣдняго дня? Онъ не причина твоей смерти, равно какъ и каждый изъ предъидущихъ: не послѣдній шагъ вызываетъ усталость; онъ только обнаруживаетъ ее. Всѣ дни ведутъ къ смерти: послѣдній достигаетъ ея» {Вся эта рѣчь есть подражаніе Лукрецію, III, 945 и слѣд. — Эти послѣднія слова переведены изъ Сенеки, Epist. 190. V. Леклеркъ.}. Вотъ добрыя предостереженія нашей матери природы.

    А я часто думалъ, откуда происходить, что на войнѣ видъ собственной или чужой смерти, намъ кажется безъ сравненія менѣе страшнымъ, чѣмъ у себя дома (иначе это было-бы войско врачей и плаксъ); и между тѣмъ, какъ она вездѣ одна и та же, хотя болѣе стойкости встрѣчается среди жителей деревень и среди низшаго сословія, чѣмъ среди другихъ. По правдѣ сказать, я думаю, что насъ болѣе нежели она сама страшитъ ея ужасный обликъ и приготовленія, которыми мы ее окружаемъ: совершенно новый образъ жизни: крики матерей, женъ, дѣтей; посѣщеніе пораженныхъ и остолбенѣлыхъ людей, присутствіе многочисленныхъ блѣдныхъ и заплаканныхъ слугъ; комната безъ свѣта; зажженныя свѣчи; наше изголовье, осажденное врачами и проповѣдниками; однимъ словомъ, только ужасъ и страхъ кругомъ насъ: вотъ мы уже похоронены и погребены. Дѣти боятся даже своихъ друзей, когда они ихъ видятъ замаскированными; точно также и мы. Нужно снять маску какъ съ предметовъ, такъ и съ людей; когда это будетъ сдѣлано, мы увидимъ подъ низомъ ту же самую смерть, которую недавно перенесли безъ страха слуга и горничная. Счастлива та смерть, при которой нѣтъ времени думать о внѣшнемъ убранствѣ.

    ГЛАВА XX.
    О силѣ воображенія.
    [править]

    Fortis imaginatio generat casum {«Сильное воображеніе производитъ само событіе».}, говорятъ ученые.

    Я принадлежу къ тѣмъ, которые испытываютъ наплывъ слишкомъ сильнаго воображенія. Каждый страдаетъ отъ него, но нѣкоторые даже падаютъ въ борьбѣ съ нимъ. Вліяніе его пропитываетъ меня насквозь; и искусство мое состоитъ только въ томъ, чтобы ускользать отъ него, по недостатку средствъ сопротивляться ему. Я хочу жить исключительно окруженный здоровыми и веселыми людьми: видъ чужой тоски наводитъ на меня физическую тоску, и мое чувство часто присвоивало себѣ чувство третьяго; вѣчно кашляющій человѣкъ раздражаетъ мои легкія и мое горло; я несравненно менѣе охотно посѣщаю больныхъ, которыми долгъ заставляетъ меня интересоваться, чѣмъ тѣхъ, которые болѣе неожиданны для меня, и которыхъ я менѣе уважаю; я часто схватываю болѣзнь, которую изучаю и поселяю ее въ себя. Я не нахожу удивительнымъ, что воображеніе причиняетъ горячку и смерть тѣмъ, у которые представили ему свободу дѣйствія, и которые восхваляютъ его. Симонъ Тома былъ знаменитый врачъ своего времени: я помню, что встрѣтившись съ нимъ однажды въ Тулузѣ у богатаго чахоточнаго старика и разсуждая съ нимъ о средствахъ его исцѣленія, онъ сказалъ ему, что одно изъ главныхъ было дать мнѣ возможность найти удовольствіе въ его обществѣ и что, устремляя глаза на свѣжесть моего лица и свою мысль на веселіе и бодрость, которыми такъ дышало мое юношеское лицо, и, проникаясь всѣми своими чувствами, этимъ цвѣтущимъ видомъ, въ которомъ я находился, — онъ могъ бы получить привычку къ нему, но онъ забылъ сказать, что моя привычка могла бы тоже измѣниться отъ этого. Галлъ Вибій такъ хорошо съумѣлъ пріучить себя понимать сущность и проявленіе сумасшествія, что его собственный разумъ пошатнулся. и уже потомъ никогда не могъ придти въ порядокъ; такимъ образомъ онъ могъ похвастаться тѣмъ, что ради знанія сдѣлался сумасшедшимъ. Есть и такіе, которые изъ страха предупреждаютъ руку палача; и одинъ человѣкъ, котораго развязывали, чтобы прочесть помиловеніе, оказался мертвымъ на эшафотѣ, единственно благодаря воображенію. Мы дрожимъ, вздрагиваемъ, блѣднѣемъ, краснѣемъ отъ потрясеній нашихъ вображенійи, погруженные въ первые, чувствуемъ, какъ наше тѣло волнуется отъ ихъ напора; иногда даже дѣло кончается смертью и кипучая молодость такъ сильно горячится, до того совсѣмъ сонная въ своихъ оковахъ, что и во снѣ удовлетворяетъ свои страстныя желанія.

    Ut, quasi transactis saepe omnibus rebus, profundant

    Fluminis ingenies fluctue, vestemque cruentent 1).

    1) Лукрецій IV, 1029.

    И хотя не новость видѣть, какъ за ночь выросли рога у того, который ихъ не имѣлъ, ложась спать; однако случай съ Сиппіемъ {Плиній XI 58; Валерій Максимъ V, 6. Сиппій римс. преторъ не былъ корол. Италіи, но прорицатели предсказали, что онъ имъ сдѣлается, если возвратится въ Римъ; онъ предпочелъ пойти въ изгнаніе. Леклеркъ.}, королемъ Италіи, замѣчателенъ; у послѣдняго вслѣдствіе того, что онъ присутствовалъ съ большимъ удовольствіемъ при боѣ быковъ и потому, что онъ видѣлъ всю ночь во снѣ рога на головѣ, они у него выросли на лбу въ силу воображенія. Страсть дала сыну Креза голосъ, въ которомъ ему отказала природа {Герод. I, 68.}. Плиній говоритъ, что видѣлъ, какъ Люцій Косситъ былъ превращенъ изъ женщины въ мужчину въ день своей свадьбы {Плиній Естест. Ист. VII, 4.}. Понтанъ и другіе разсказываютъ, что подобныя же превращенія, происшедшія въ Италіи въ прошлыхъ столѣтіяхъ и вслѣдствіе его страстнаго желанія и его матери,

    Vota puer solvit, quae femina voverat Jphis1).

    1) Ифисъ, молодой мальчикъ исполнилъ свои обѣты, которые онъ далъ, когда былъ дѣвушкой. Овидій, Метаморфозы, IX, 798.

    Проѣзжая черезъ Витри-ле-Франсуа {Монтэнь разсказываетъ этотъ анекдотъ въ своемъ путешествіи подъ мѣс. сентябрь 1580 г. т. I, ст. 13.}, я видѣлъ одного человѣка, названнаго въ конфирмаціи епископомъ Суассонскимъ, Германомъ, и котораго всѣ тамошніе жители знавали и видѣли дѣвушкой до двадцати двухъ лѣтъ, подъ именемъ Маріи. Въ то время онъ очень обросъ бородой и былъ старъ и холостъ. Онъ разсказывалъ, что въ то время, какъ онъ дѣлалъ нѣкоторое усиліе прыгать, образовались его мужскіе органы и до сихъ поръ въ употребленіи между дѣвушками тѣхъ мѣстъ, пѣсня, въ которой онѣ предостерегаютъ другъ друга не дѣлать большихъ шаговъ изъ боязни сдѣлаться юношей, какъ Марія-Германъ. Не такъ ужъ удивительно, что подобнаго рода случаи часто встрѣчаются, потому что, если воображеніе не сильно въ подобныхъ вещахъ, то оно такъ непрестанно и такъ усиленно занято этимъ предметомъ, что, для того чтобы не возвращаться часто къ той же самой мысли и страстности желанія, ему легче разъ навсегда придать этотъ мужской органъ дѣвушкамъ.

    Одни приписываютъ силѣ воображенія изцѣленіе короля Делоберта и св. Франциска. Говорятъ, что иногда тѣло можетъ приподниматься благодаря воображенію; а Цельзій разсказываетъ про одного священника, который приводилъ свою душу въ такой экстазъ, что тѣло долгое время оставалось безъ чувствъ и безъ дыханія. Св. Августинъ называетъ другого {Это Реституцій. De civitati Dei, XIV, 24}, которому достаточно было услышать тоскливые и жалобные крики, чтобы внезапно съ нимъ дѣлалось дурно, и онъ такъ выходилъ изъ себя, что напрасно на него кричали, напрасно его щипали и сажали за рѣшетку, пока онъ не воскресалъ; тогда онъ передавалъ, что слышалъ голоса, но какъ будто вдали, и замѣчалъ свои обжоги и синяки. А что это не было намѣренное упрямство съ его стороны, показываетъ то, что въ это время онъ былъ безъ пульса и безъ дыханія.

    Весьма возможно, что главная вѣра въ видѣнія, волшебства и во всѣ подобныя необычайныя вещи, основывается на могуществѣ воображенія, дѣйствующаго болѣе на души простодушныхъ и необразованныхъ людей; вѣра въ это такъ у нихъ вкоренилась, что они думаютъ видѣть то, что не видятъ.

    У меня еще слѣдующее сомнѣніе, а именно, что эти интересныя соотношенія {Эти интересныя соотношенія, т. е. «заколдованіе молодыхъ». Это колдовство было извѣстно въ древности и упоминается Овидіемъ. Производилось оно во время брака. Когда священникъ произносилъ рѣшающія слова, тотъ кто колдовалъ, завязывалъ одинъ или дна узла на ремнѣ, шелку или шерсти, и съ этихъ поръ заколдованіе было сдѣлано, т. е. исполненіе брака было невозможно, пока узелъ не будетъ развязанъ. Это колдовство имѣло еще большую силу, когда магическій узелъ быль пропущенъ черезъ вѣнчальное кольцо.}, которыми такъ опутанъ нашъ міръ, что и не говорится ни о чемъ другомъ, вѣроятно впечатлѣнія страха и опасенія, такъ какъ я знаю по опыту, что нѣкто, за котораго я могу отвѣчать какъ за самого себя, и на котораго не могло пасть подозрѣніе въ слабости, а также мало въ волшебствѣ, услыхавъ разсказъ одного своего товарища про замѣчательный обморокъ, въ который онъ впалъ въ тотъ моментъ, когда онъ былъ менѣе всего кстати, и, находясь въ томъ же положеніи, неожиданно ужасъ этого разсказа такъ сильно поразилъ его воображеніе, что его постигла та же участь, и съ тѣхъ поръ онъ сталъ подверженъ ему, потому что непріятное воспоминаніе о своемъ затрудненіи мучило и терзало его. Нѣкоторымъ средствомъ противъ этой фантазіи онъ нашелъ въ другой, а именно, признаваясь самъ и громко объявляя про эту наклонность, напряженіе его души ослабѣвало, потому что перенося эту болѣзнь какъ нѣчто неизбѣжное, обязательность ея уменьшалась, и не такъ тяготила его. Когда же онъ получилъ возможность по произволу (такъ какъ его мысли прояснившись и придя въ порядокъ, и тѣломъ онъ могъ управлять) сначала вызывать и побѣждать это состояніе и потомъ доводить его до свѣдѣнія другихъ, онъ совсѣмъ излѣчился. Кто же разъ былъ въ силахъ сдѣлать это, тотъ и другой разъ будетъ способенъ, развѣ уступитъ одной слабости. Этого несчастья можно опасаться только въ такихъ поступкахъ, гдѣ наша душа черезмѣрно поглощена желаніемъ и уваженіемъ, а именно, гдѣ она сталкивается съ нежданными и безотлагательными нуждами. Это смущеніе нѣтъ возможности преодолѣть. Я знаю одного, кому пошло въ прокъ то, что одинъ изъ его друзей увѣрилъ его, будто онъ снабженъ цѣлой контръ-баттареей вѣрныхъ чаръ отъ предохраненія его. Но лучше разсказать, какъ это случилось.

    Одинъ графъ стариннаго рода, съ которымъ я былъ очень близокъ, вѣнчаясь съ прелестной дѣвушкой, которую прежде преслѣдовалъ нѣкто, присутствующій и на праздникѣ, очень безпокоилъ своихъ друзей, и, въ особенности, почтенную даму, свою родственницу, распоряжавшуюся свадьбой и дѣлавшую ее у себя, которая боялась колдовства, что она и сообщила мнѣ. Я попросилъ ее положиться на меня. По счастью, у меня въ сундукахъ находилась маленькая золотая плоская монета, гдѣ были изображены небесныя тѣла противъ солнечнаго удара и головныхъ болей; прикладывали ее къ макушкѣ головы, а чтобы она держалась, ее пришивали къ лентѣ, такъ чтобы можно было завязать подъ подбородкомъ. Жакъ Пеллетье {Врачъ, авторъ различныхъ сочиненій по медицинѣ и поэзіи, умершій въ 1582 г.}, живя у меня, сдѣлалъ мнѣ этотъ странный подарокъ. Я придумалъ пустить это въ дѣло, и сказалъ графу, что онъ могъ подвергнуться опасности, также какъ и другіе, такъ какъ тутъ были люди, которые могли пожелать ему зла, но чтобы онъ смѣло шелъ спать,^то я ему окажу дружескую услугу и не пожалѣю для него чуда, которое находилось въ моей власти, лишь бы онъ мнѣ честью обѣщалъ сохранить тайну: и только вечеромъ, когда ему принесутъ ночной ужинъ, если ему была неудача, онъ бы мнѣ сдѣлалъ извѣстный знакъ. У него такъ шумѣло въ головѣ и ушахъ, что онъ былъ какъ бы скованъ, вслѣдствіе игры воображенія, и сдѣлалъ мнѣ въ назначенное время знакъ. Тогда я ему сказалъ на ухо, чтобы онъ всталъ, подъ предлогомъ насъ прогнать, и какъ бы шутя взялъ халатъ, который былъ надѣтъ на мнѣ (мы почти одного роста) и надѣлъ его; когда исполнитъ мои предписанья, которыя заключались въ томъ, чтобы, когда мы удалимся, онъ бы вышелъ будто для естественной надобности, произнесъ бы три извѣстныхъ слова, и сдѣлалъ бы три извѣстныхъ движенія, чтобы при каждомъ изъ этихъ трехъ разъ онъ надѣвалъ ленту, которую я ему положилъ въ руку и тщательно притрогивался бы медалькой, пришитой къ ней, до своихъ боковъ и лица въ извѣстномъ направленіи; сдѣлавъ это, завязалъ бы покрѣпче ленту, чтобы она не могла развязаться, ни двигаться съ мѣста и пускай возвращается къ своему дѣлу, не забывъ бросить мое платье на свою кровать, такъ чтобы оно закрыло ихъ обоихъ. Эти манипуляціи самое существенное въ дѣйствіи: такъ какъ наша мысль не можетъ допустить, чтобы такія странныя средства не вытекали бы изъ какой нибудь темной пауки; безсодержательность ихъ даетъ мнѣ вѣсъ и уваженіе къ нимъ. Наконецъ было достовѣрно, что мои знаки скорѣе венерическіе, нежели солнечные, сила которыхъ болѣе заключалась въ дѣйствіи, чѣмъ въ запрещеніи. Мимолетная прихоть и любопытство побудили меня къ этому поступку, очень не соотвѣтствующему моему нраву. Я врагъ — хитрыхъ и притворныхъ дѣйствій, и ненавижу лукавство у себя не только то, которое служитъ для забавы, но и которое можетъ принести пользу; если поступокъ и не пороченъ, то пороченъ путь.

    Напримѣръ, иной, благодаря дѣйствію воображенія, избавляется отъ проказы, которую его товарищъ приноситъ обратно въ Испанію. Вотъ почему въ подобныхъ вещахъ пріучили требовать извѣстнымъ образомъ настроенную душу. Почему врачи лѣчатъ, обладая довѣріемъ своего паціента при помощи столькихъ ложныхъ обѣщаній его исцѣленія, если не для того, чтобы дѣйствіе воображенія замѣнило ихъ обманный травяной наваръ? Они знаютъ, что одно изъ ихъ свѣтилъ письменно засвидѣтельствовало, что нашлись люди, которымъ одинъ видъ лѣкарства производитъ операцію. И все это мнѣ пришло въ голову теперь, по поводу одного случая, который мнѣ передавалъ одинъ аптекарскій ученикъ, служившій у моего покойнаго отца, человѣкъ простой и швейцарецъ, нація мало тщеславная и не лживая, а именно, что онъ знавалъ одного купца въ Тулузѣ, болѣзненнаго и подверженнаго коликамъ, который часто нуждался въ клистирахъ и заставлялъ докторовъ прописывать ихъ въ разныхъ видахъ, смотря по обстоятельствамъ своей болѣзни: когда они были принесены, ничего не было забыто изъ обычныхъ пріемовъ, часто онъ пробовалъ не слишкомъ ли они горячи; и вотъ онъ лежитъ ничкомъ и всѣ приготовленія сдѣланы, исключая того, что не дѣлалось вспрыскиванія. Когда аптекарь удалится, больной чувствуетъ подобное же дѣйствіе, какъ и послѣ клистира. Мой свидѣтель божится, что, чтобы избѣжать издержекъ (такъ какъ онъ платилъ, какъ будто ихъ принялъ); когда жена больнаго попробовала иногда класть только одну теплую воду, дѣйствіе обнаружило обманъ, и оттого что онъ нашелъ ихъ безполезными, онъ вернулся къ первому способу.

    Одна женщина, думая что проглотила булавку съ хлѣбомъ, кричала и мучилась какъ будто отъ невыносимой боли въ горлѣ, гдѣ ей казалось она остановилась: но потому, что снаружи не было ни опухоли, ни измѣненія, одинъ ловкій человѣкъ, сообразивъ, что это было одно воображеніе и одно предположеніе, основанныя на томъ, что какой нибудь кусокъ хлѣба укололъ ее проходя черезъ горло, далъ рвотнаго и бросилъ украдкой въ то, что вышло, согнутую булавку. Женщина думая, что она вышла, вдругъ почувствовала, какъ боль прекратилась. Я знаю, что одинъ дворянинъ, угощая у себя веселое общество, спустя три или четыре дня шутя хвастался тѣмъ (такъ какъ этого не было), что онъ заставилъ ихъ съѣсть кошку въ пирогѣ: вслѣдствіе чего, одной дѣвушкой этого общества овладѣло такое отвращеніе, что, заболѣвъ разстройствомъ желудка и горячкой, ее нельзя было спасти. Даже животныя подвержены, какъ и мы, силѣ воображенія: о томъ свидѣтельствуютъ собаки, которыя умираютъ съ горя отъ потери своихъ хозяевъ: мы также видимъ, какъ онѣ лаютъ и трясутся во снѣ, а лошади ржутъ и бьются.

    Но все это можно объяснить тѣсной связью ума и тѣла, которые сообщаются другъ съ другомъ; другое дѣло, когда воображеніе вліяетъ не на свое тѣло только, но и на тѣло другаго. И точно также какъ одно тѣло передаетъ свою болѣзнь сосѣднему, какъ это видно во время чумы, оспы и болѣзни глазъ, которыя переходятъ отъ одного къ другому:

    Dum speetont oculi laesus, laeduntur et ipsi;

    Multaque corporibus trnnsitione nocent 1);

    1) Смотря на больные глаза, сами глаза дѣлаются такими же, и болѣзни часто передаются отъ одного лица къ другому. Овид. de Remedio amoris. V. 615.

    такъ и сильно взволнованное воображеніе пускаетъ стрѣлы, которыя могутъ нанести вредъ какому нибудь постороннему предмету. Въ древности считали, что нѣкоторыя скиѳскія женщины, возбужденныя и разсерженныя на кого нибудь, могли убить его однимъ взглядомъ. Черепахи и страусы высиживаютъ свои яйца исключительно глазами; признакъ того, что онѣ обладаютъ для этого какой нибудь круговращательной способностью. А что касается до колдуновъ, говорятъ, они имѣютъ дурные и зловредные глаза:

    Nescio quis tensros oculus mihi fascinât agnos 1).

    1) Виргилій. Eclog., III. 103.

    Для меня волшебники дурные отгадчики. Какъ бы тамъ ни было, только мы видимъ по опыту, что женщины передаютъ дѣтямъ, которыхъ онѣ носятъ, слѣды своихъ фантазій; примѣромъ служитъ та, которая зачала мавра; а Карлу, королю Богеміи и императору представили дѣвушку изъ Пизы, всю покрытую взъерошенными волосами, которая, по словамъ матери, оттого такая, что у послѣдней надъ постелью виситъ образъ Св. Іоанна Крестителя. То же самое и у живо;пыхъ; примѣромъ служатъ овцы Іакова, и куропатки и зайцы, которые бѣлѣютъ благодаря снѣгу на горахъ. Недавно у меня видѣли кошку, которая караулила птицу, сидѣвшую на верхушкѣ дерева; поглядѣвъ нѣкоторое время пристально другъ на друга, птица вдругъ упала мертвая въ лапы кошки, опьяненная или собственнымъ воображеніемъ, или привлеченная какой нибудь притягательной силой послѣдней. Тѣ, которые любятъ птичью охоту, слыхали разсказъ про соколятника, который, упорно остановивъ свой взглядъ на коршуна въ воздухѣ, бился объ закладъ, что онъ только силой своего взгляда заставитъ его спуститься, и сдѣлалъ это, какъ говорятъ потому что за достовѣрность заимствованныхъ мною разсказовъ отвѣчаютъ тѣ, отъ кого я ихъ беру. Разсужденія эти мои и опираются онѣ на доказательствахъ разума, а не на опытѣ: всякій можетъ присоединить сюда свои примѣры; кто же ихъ не имѣетъ, пускай вѣритъ, что ихъ достаточно, принимая во вниманіе количество и разнообразіе событій. Если мои не хороши, другой можетъ привести ихъ за меня, потому что въ этомъ изслѣдованіи, гдѣ я говорю о нашихъ правахъ и поступкахъ, баснословныя свидѣтельства, только бы онѣ были возможны, годятся также хорошо какъ и истинныя: случилось оно или не случилось, въ Римѣ или въ Парижѣ, съ Иваномъ или Петромъ, это все же проявленіе человѣческой изобрѣтательной способности, о которой я узнаю изъ этого разсказа съ пользой для себя. Я ее вижу и извлекаю изъ нея выгоду, какъ наружную, такъ и внутреннюю; и между различными нравоученіями, которыя часто можно вывести изъ разсказовъ, я выбираю самое рѣдкое и самое любопытное. Есть авторы, цѣль которыхъ — разсказывать о событіяхъ; моя, если бы я умѣлъ ее осуществить, была бы говорить о томъ, что можетъ произойти отсюда. Вполнѣ правильно сдѣлали, позволивъ школамъ предполагать подобіе, гдѣ его нѣтъ: я же такъ не поступаю; и съ этой стороны мое суевѣрное уваженіе превосходитъ всякую вѣру въ историческія свидѣтельства. Я запретилъ себѣ измѣнять въ тѣхъ примѣрахъ, которые я здѣсь привожу, изъ того что я прочелъ, услыхалъ, сдѣлалъ или сказалъ самое ничтожное или ненужное обстоятельство: моя совѣсть ни на іоту не искажаетъ: разъ я не знаю, то и не говорю.

    Относительно этого, я начинаю иногда думать, что болѣе всего подходящимъ было бы писать историческія сочиненія теологу, философу, и людямъ, которые одарены чуткой, тонкой совѣстью и благоразуміемъ. Какъ могутъ они основывать свою вѣру на народной вѣрѣ? Какъ отвѣчать за мысли неизвѣстныхъ личностей, и выдавать за чистую монету ихъ предположенія. Они отказались бы, приведенные къ присягѣ засвидѣтельствовать о разныхъ дѣяніяхъ, которыя происходятъ въ ихъ присутствіи; и у нихъ самихъ нѣтъ такого коротко знакомаго человѣка, за намѣренія котораго они могли бы вполнѣ ручаться. Я считаю менѣе рискованнымъ писать о прошедшемъ, чѣмъ о настоящемъ; тѣмъ болѣе, что писатель долженъ отдавать отчетъ только въ заимствованной истинѣ.

    Нѣкоторые совѣтуютъ мнѣ писать о событіяхъ своего времени, считая, что я ихъ вижу глазомъ менѣе ослѣпленнымъ страстью и болѣе вблизи, нежели другой, благодаря близкому знакомству съ руководителями разныхъ партій, чѣмъ я обязанъ судьбѣ. Но они не говорятъ, что я не взялъ бы, на себя за славу Саллюстія, его трудъ; я заклятый врагъ всякаго долга, постоянства и прилежанія. Что нѣтъ ничего столь противнаго моему слуху, какъ пространное повѣствованіе; я такъ часто прерываю себя по недостатку дыханія, у меня нѣтъ ни порядочнаго плана, ни порядочнаго объясненія; невѣжественный даже болѣе всякаго ребенка въ фразахъ и словахъ, которыя служатъ для объясненія самыхъ объясненныхъ предметовъ; однако-жъ я рѣшился говорить о томъ, объ чемъ я умѣю говорить, приноравливая матеріалъ къ своимъ силамъ; если бы я для этого взялъ кого нибудь, кто бы мною руководилъ, мое мѣрило могло бы не подойти къ его, а такъ какъ моя свобода неограниченна, я бы напечаталъ мысли незаконныя и достойныя порицанія даже на мой взглядъ и согласно съ правилами разума.

    Плутархъ охотно бы намъ сказалъ, да онъ это и сдѣлалъ, что отъ другихъ зависитъ, чтобы его примѣры были во всемъ и вездѣ согласны съ истиной, но что это его дѣло, чтобы они были полезны потомству и представлены въ извѣстномъ свѣтѣ, который освѣщалъ бы намъ путь къ добродѣтели. Въ старой сказкѣ неопасно, какъ въ лѣкарствѣ, чтобы дѣло было такъ или иначе.

    ГЛАВА XXI.
    Что польза для одного, то вредъ для другаго.
    [править]

    Аѳинянинъ Демадой {Сенека. De Beneficius. VI, 88, откуда взята почти вся эта глава. Костъ.} осудилъ одного изъ гражданъ своего города за то, что тотъ промышлялъ продажей вещей для погребенія, подъ тѣмъ предлогомъ, что онъ самъ слишкомъ много выгадывалъ барышей, а между тѣмъ послѣдній можно было получить только благодаря смерти многихъ людей. Это сужденіе неосновательно; тѣмъ болѣе, что никакая выгода не можетъ быть безъ вреда для другаго, и что по этому разсчету нужно было бы осудить всѣ разнообразные виды заработковъ. У купца идутъ дѣла только благодаря разгулу молодежи; у хлѣбопекаря благодаря дороговизнѣ хлѣба; у архитектора благодаря разрушенію домовъ; у судейскихъ чиновниковъ вслѣдствіе тяжбъ и ссоръ людей; даже почетъ, и обязанности священнослужителей вытекаютъ изъ нашей смерти и нашихъ пороковъ; нѣтъ врача, который радовался бы здоровью даже своихъ друзей, говоритъ древне-греческій комикъ, ни солдатъ — миру своего города и т. д. {«Правило никогда не вредить другому, плететъ за собою другое — какъ можно меньше зависѣть отъ человѣческаго общества, такъ какъ въ соціальномъ устройствѣ благо одного — вредъ другому». Руссо. Эмиль, Кн. III.} И что еще хуже, пускай каждый спроситъ самого себя, и онъ найдетъ, что наши сокровенныя желанія по большей части родятся и питаются въ ущербъ другому. Что принявъ въ соображеніе, мнѣ пришло въ голову, такъ какъ природа и въ этомъ не измѣняетъ своихъ общихъ законовъ; потому что физики считаютъ, что рожденіе, питаніе и произрастаніе всякой вещи, есть измѣненіе и гніеніе другой:

    Nam quodcuinque suis mutatum pinibus edit

    Contuino hoc muss estillins quod fuitante 1).

    1) Потому что тѣла не могутъ измѣняться и выходить за предѣлы своей природы, не переставая тотчасъ же быть тѣмъ, чѣмъ они были прежде. Лукрецій II, 752.

    ГЛАВА XXII.
    Объ обычаѣ, и о томъ, чтобы не измѣнять легкомысленно разъ принятый законъ.
    [править]

    Мнѣ кажется тотъ очень хорошо понялъ силу привычки, кто первый сочинилъ сказку {Стихъ противъ XXIX.}, какъ одна крестьянка пріучившись ласкать и носить на рукахъ теленка со дня его рожденія, и продолжая это постоянно дѣлать, по привычкѣ все еще носила его даже взрослымъ быкомъ, такъ какъ поистинѣ привычка коварная и свирѣпая учительница. Она украдкой и понемного овладѣваетъ нами; но за то, когда она поселится и водворится, благодаря этому кроткому и смиренному началу, при помощи времени она скоро показываетъ намъ бѣшенное и тираническое лицо, на которое мы даже не имѣемъ возможности поднять глазъ. Мы видимъ, какъ привычка пренебрегаетъ всѣми ударами судьбы, всѣми законами природы: Usus efficacissimusrerum omnium magister {Во всемъ привычка лучшій учитель. Плиній Естеств. Исторія XXVI 2.}. Я относительно этого вѣрю пещерѣ Платона въ его республикѣ, и врачамъ, которые ради ея авторитета такъ часто измѣняютъ законамъ своего искусства; вѣрю и тому царю, пріучившему свой желудокъ при ея помощи питаться рыбой, а также дѣвушкѣ, про которую разсказываетъ Альбертъ, что она привыкла жить одними пауками: и въ новой Индіи нашлись многочисленные народы, въ разнообразныхъ климатахъ, которые питались и запасались пауками и приготовляли ихъ также какъ и кузнечиковъ, муравьевъ, ящерицъ, летучихъ мышей; а одна жаба была продана за шесть экю; во время недостатка припасовъ, они ихъ варятъ и приготовляютъ подъ разными соусами: нашлись и другіе народы, для которыхъ наше мясо и наша говядина были ядовиты и смертельны. Consuetudinis magna vispatinntur est: pernoctant venatores in nive in montibus uvi puegiles coestibus contusi, ne mgemiscunt quidem {Привычка большая сила; охотники проводятъ ночь въ снѣгу ори жарятся на солнцѣ въ горахъ. Борцы, раненые желѣзной перчаткою, дажене жалуются. Циц. Tusc, quaest. II. 17.}.

    Эти странные примѣры, ne странны, если мы обратимъ вниманіе на то, что мы испытываемъ обыкновенно, насколько привычка притупляетъ паши чувства. Намъ не нужно справляться съ тѣмъ, что говорятъ про сосѣдей Нильскихъ катарактъ, и съ тѣмъ, какъ смотрятъ философы на небесную музыку, а именно: что такъ какъ поверхности этихъ круговъ тверды и гладки, и такъ какъ онѣ соприкасаются и трутся другъ о друга при вращеніи, то онѣ не могутъ не производить чудной гармоніи, отъ разрѣзовъ и измѣненій которой затмятъ очертанія и перемѣны въ вѣнцахъ свѣтилъ; но повсемѣстно слухъ тамошнихъ жителей еле можетъ ее внять, потому что онъ усыпленъ, какъ слухъ Египтянъ непрерывностью этого звука, какъ бы онъ не былъ силенъ {Все это мѣсто начиная отъ Нильскихъ катарактъ заимствовано у Циц. Сонъ Сципіона. Сы. отрывки трактата о республикѣ. VI, 11. Леклеркъ.}: кузнецы мельники, оружейники не могли бы выдержать шумъ, который ихъ окружаетъ, если бы онъ на ихъ дѣйствовалъ какъ на насъ.

    Еще болѣе странно, что, несмотря на длинные промежутки и перерывы, привычки въ состояніи упрочивать дѣйствіе своего вліянія на наши чувства, что испытываютъ сосѣдй колоколенъ. Я у себя помѣщался въ большой башнѣ, гдѣ каждый день въ утренней и вечерней зарѣ громадный колоколъ звонитъ къ Ave-Maria. Этотъ трезвонъ удивляетъ даже мою башню: и съ тѣмъ, что первые дни мнѣ казалось невыносимымъ, я въ короткое время такъ освоился, что слышу этотъ шумъ не сердясь и часто не просыпаясь.

    Платонъ сдѣлалъ однажды выговоръ ребенку, который игралъ на орѣхи; онъ ему отвѣчалъ: «ты меня бранишь за малое». «Привычка, возразилъ Платонъ, не малая бездѣлица» {Diogene Laerce Ш 38. Но Diogene Laerce не говоритъ, чтобы тотъ кого бранилъ Платонъ былъ бы ребенокъ, я чтобы онъ игралъ орѣхами. Онъ говоритъ, что онъ игралъ въ кости; что дѣлаетъ отвѣть Платона гораздо значительнѣе. Костъ.}. Я нахожу, что мы съ самаго малолѣтства привыкаемъ къ самымъ большимъ порокамъ, и что наше главное воспитаніе въ рукахъ кормилиць. Матерямъ служитъ препровожденіемъ времени смотрѣть, какъ ребенокъ свертываетъ шею цыпленку и забавляется тѣмъ, что онъ бьетъ собаку или кошку {Дѣти высокомѣрны, спѣсивы, завистливы, вспыльчивы, любопытны, корыстны, лѣнивы, легкомысленны, робки, невоздержаны, глупы и скрытны; они легко плачутъ и смѣются; у нихъ неумѣренныя радости и горячія печали объ очень маленькихъ предметахъ; они не хотятъ переносить боль и любятъ причинять ее: они уже люди. La Brugère.}, и иной отецъ очень глупъ, если считаетъ дорогимъ предзнаменованіемъ мужественной души, когда его ребенокъ бьетъ крестьянина или слугу, который не можетъ защищаться; онъ смотритъ какъ на проказы, когда ребенокъ обманываетъ своего товарища при помощи какой нибудь хитрой плутни. А между тѣмъ это настоящіе сѣмена и корни жестокости, тиранніи, измѣны: они тамъ пускаютъ ростки; и потомъ отважно поднимаются и укрѣпляются въ рукахъ привычки. И это очень дурной обычай извинять эти дурныя наклонности слабостью возраста и ничтожностью предмета: во первыхъ, это природа говоритъ, голосъ которой тогда чище, и наивнѣе, оттого что онъ болѣе тонокъ и свѣжъ; во вторыхъ безобразіе обмана не зависитъ отъ различія между экю и булавками; оно зависитъ отъ самого себя. Я нахожу несравненно важнѣе заключить такъ: «не обманетъ ли онъ въ деньгахъ, если обманываетъ въ булавкахъ?» чѣмъ какъ они это дѣлаютъ: "это только въ булавкахъ; онъ не подумалъ бы это сдѣлать съ деньгами «. Нужно тщательно научить дѣтей ненавидѣть пороки ради нихъ самихъ, и нужно показать имъ ихъ природную уродливость, чтобы они ихъ избѣгали нетолько въ поступкахъ, но и въ сердцѣ своемъ; чтобы одна мысль о нихъ была имъ противна, подъ какой бы маской они не являлись. Я хорошо знаю, что оттого, что мнѣ всегда въ дѣтствѣ нравилось дѣйствовать открыто и оттого, что я неохотно примѣнялъ къ своимъ дѣтскимъ играмъ хитрости и шутки, какъ и въ самомъ дѣлѣ нужно замѣтить, что дѣтскія игры не игры, и что на нихъ нужно смотрѣть какъ на ихъ самые серьезные поступки), нѣтъ того пустаго занятія, въ которое бы я не вносилъ сильное отвращеніе къ обману изъ внутренняго убѣжденія, и по естественной склонности, безъ всякаго старанія. Я играю въ карты по маленькой, и обращаюсь съ маленькой монетой какъ будто это двойные дублоны; а поэтому мнѣ безразлично выиграть и проиграть моей женѣ или дочери, или же когда игра серьезная. Во всемъ и вездѣ мнѣ довольно моихъ глазъ, чтобы помнить свой долгъ; нѣтъ никого, кто бы больше да мной слѣдилъ, и кого бы я такъ уважалъ.

    Я только что видѣлъ у себя человѣчина изъ Нанти, родившагося безъ рукъ, который такъ хорошо пріучилъ свои ноги исполнять обязанности, присвоенныя рукамъ, что послѣднія наполовину забыли свою природную обязанность. Впрочемъ онъ ихъ и называетъ своими руками: онъ заряжаетъ пистолетъ и спускаетъ курокъ, рѣжетъ, вдѣваетъ иголку, шьетъ, пишетъ, снимаетъ шапку, чешется, играетъ въ карты и въ кости и перебираетъ ихъ съ такой же ловкостью, съ которой съумѣлъ бы сдѣлать это и всякій другой: деньги, которыя я ему далъ (такъ какъ онъ зарабатываетъ свой хлѣбъ показываясь), онъ унесъ въ своей ногѣ, какъ мы въ своей рукѣ. Я видѣлъ другаго, еще ребенка, который владѣлъ мечемъ о двухъ рукояткахъ, и аллебардой при помощи складки шеи, за неимѣніемъ руки, бросалъ ихъ на воздухъ, и схватывалъ ихъ; подбрасывалъ кинжалъ, и хлопалъ бичемъ, такъ же хорошо, какъ и любой французскій почтальонъ.

    Но несравненно лучше мы познаемъ дѣйствія привычки по страннымъ слѣдамъ, которыя она оставляетъ на нашихъ душахъ, гдѣ не находитъ столько сопротивленія. Чего только привычка не можетъ сдѣлать съ нашими сужденіями и вѣрованіями? есть ли такое странное мнѣніе (я оставляю въ сторонѣ грубый обманъ религій, которыми увлеклись столько великихъ народовъ и столько выдающихся личностей; потому что, такъ какъ эта область находится внѣ человѣческаго пониманія. то болѣе извинительно теряться въ ней, кто не одаренъ особенною Божьей благодатью), по нѣтъ ни такихъ странныхъ сужденій, которыя бы привычка не ввела и не утвердила, благодаря законамъ, въ тѣхъ областяхъ, гдѣ ей это заблагоразсудится? и поэтому очень вѣрно это древнее восклицаніе: non pudet physicum, id est, speculatorem venaetoremque naturae, ab animis consuetudine imbutis qnaerere testimonium veritatis! Какой стыдъ естественнику, который долженъ непрестанно быть въ поискахъ за тайнами природы, приводить вмѣсто доказательствъ истины, только го, что есть предубѣжденіе и обычай. Цицеронъ, de Nat deov. I, 80. Въ текстѣ petere вмѣсто quarere. Леклеркъ.{}

    Я считаю, что какая бы дикая фантазія не пришла человѣку въ голову, она найдетъ подтвержденіе для себя въ какомъ нибудь общественномъ обычаѣ, и слѣдовательно будетъ всегда поддержана пятимъ разумомъ и онъ найдетъ, для нея основаніе. Есть народы, которые поворачиваютъ спину тому, съ кѣмъ здороваются, и не смотрятъ никогда на того, кого хотятъ почтить. Есть и такіе, гдѣ когда царь плюетъ, самая любимая изъ придворныхъ дамъ подставляетъ руку; а у другаго народа самыя высокопоставленныя личности, которыя окружаютъ его, нагибаются, чтобы собрать въ платокъ его плевокъ. Но приведемъ здѣсь лучше разсказъ.

    Одинъ французскій дворянинъ сморкался всегда въ руку, что очень несогласно съ нашими обычаями; защищая при этомъ свой поступокъ (а онъ былъ извѣстенъ своимъ остроуміемъ), онъ меня спросилъ почему это грязное изверженіе пользовалось такимъ преимуществомъ, чтобы мы готовили для собиранія его тонкое прекрасное бѣлье, и потомъ, что еще хуже, складывали и бережно прятали къ себѣ: что это могло скорѣе вызвать тошноту, чѣмъ видѣть, какъ его выбрасываютъ куда ни попало, какъ мы это дѣлаемъ съ нашими другими нечистотами. Я нашелъ его слова не безосновательными: я нашелъ, что у меня привычка отняла возможность усмотрѣть эту странность, которую мы однако находимъ отвратильной, когда она встрѣчается въ другой странѣ. Чудеса V зависятъ отъ нашего незнанія природы, а не зависятъ отъ сущности ея; довольство самимъ собой усыпляетъ зоркость нашего сужденія; дикари ничѣмъ не удивительнѣе для насъ, чѣмъ, мы для нихъ, ни съ большимъ основаніемъ, въ чемъ каждый сознался бы, если бы умѣлъ, познакомившись съ этими далеками примѣрами, возвратиться къ своимъ собственнымъ, и здраво поразмыслить о нихъ. Человѣческій разумъ подобенъ окрашенному предмету, который пропитанъ нашими мнѣніями и обычаями (почти одинаковыми съ ними по вѣсу), и все равно какой бы онѣ не были формы: безконеченъ по содержанію, безконеченъ по разнообразію. Возвращаюсь къ прежнему.

    Есть народы, гдѣ съ королемъ никто не говоритъ кромѣ его жены и дѣтей, иначе какъ посредствомъ пляски. Существуютъ и такіе народы, гдѣ женщины ходятъ на войну вмѣстѣ съ мужчинами и имѣютъ право не только сражаться, но и командовать; гдѣ кольца не только носятся въ носу, въ губахъ, на щекахъ и большихъ пальцахъ ногъ, но и очень тяжелыя золотыя палочки продѣлываются сквозь сосцы: гдѣ, когда ѣдятъ, вытираютъ пальца о бедра и подошвы ногъ; гдѣ не дѣти наслѣдники, а братья и племянники, а въ другомъ мѣстѣ только племянники, кромѣ наслѣдства князя; гдѣ, чтобы слѣдить за правильной общностью имущества, которое тамъ соблюдается, извѣстнымъ высшимъ должностнымъ лицамъ поручается общій надсмотръ надъ обработкой земель, и раздача плодовъ, сообразно съ нуждами каждаго; гдѣ плачутъ о смерти дѣтей, и празднуютъ смерть стариковъ; гдѣ жены, которыя теряютъ мужей вслѣдствіе насильственной смерти могутъ вторично выходитъ замужъ, другія же нѣтъ; гдѣ такъ мало цѣнятъ положеніе женщины, что убиваютъ дѣтей женскаго пола и покупаютъ у сосѣдей женщинъ необходимыхъ для себя; гдѣ мужья могутъ развестись съ женами безъ всякаго повода, женщины-же нѣтъ, даже по какому бы то ни было поводу; гдѣ мужья по закону могутъ ихъ продавать если онѣ безплодны; гдѣ варятъ тѣло умершаго и потомъ толкутъ пока не образуется каша; послѣднюю они мѣшаютъ съ липомъ и пьютъ ее; гдѣ самое желанное погребеніе быть съѣденымъ собаками; въ другихъ мѣстахъ птицами: гдѣ вѣрятъ, что счастливыя души живутъ на полной свободѣ на веселыхъ лугахъ, снабженныя всѣми удобствами, и что это онѣ производятъ эхо, которое мы слышимъ. И то, что вся философія не можетъ вбить въ голову самыхъ мудрыхъ, не обучаетъ ли привычка этому же однимъ своимъ повелѣніемъ самаго грубаго невѣжду? Потому что намъ извѣстны цѣлые народы, гдѣ не только смерть презиралась, но даже праздновалась; гдѣ семилѣтнія дѣти, когда ихъ засѣкали до смерти, терпѣли это не мѣняясь въ лицѣ; гдѣ богатство такъ презиралосъ, что самый бѣдный изъ гражданъ города не подумалъ бы опустить руку, чтобы поднять кошелекъ съ деньгами. И мы знаемъ страны, производящія всѣ самые разнообразные плоды, гдѣ несмотря на то, обычной и самой вкусной пищей считался хлѣбъ, крессъ-салатъ и вода. Не она ли еще сотворила чудо въ Ціонѣ, гдѣ впродолженіи семиста лѣтъ не помнили ни разу, чтобы женщина или дѣвушка измѣнили своей чести.

    Однимъ словомъ, по моему мнѣнію нѣтъ ничего, чего бы привычка не дѣлала или не могла бы сдѣлать: и Пиндаръ справедливо называетъ ее, какъ мнѣ передавали „царицей и императрицей міра“ {Это то, что Пиндаръ сказалъ про законъ. Геродотъ VII, 38. Но послѣдній приводя, даетъ имъ смыслъ обычая IV. В. Леклеркъ.}. Одинъ человѣкъ, котораго однажды увидѣли бьющимъ своего отца, отвѣтилъ, что таковъ былъ обычай его семьи; что его отецъ, также точно билъ его дѣда; его дѣдъ — прадѣда, и, указавъ на своего сына — этотъ будетъ меня бить, когда достигнетъ того же возраста, въ которомъ я нахожусь; и отецъ, котораго колотилъ и теребилъ сынъ на улицѣ, приказалъ ему остановиться у извѣстной двери, такъ какъ онъ волочилъ своего отца только до этихъ поръ; и то это была граница для наслѣдственнаго оскорбительнаго обращенія, которое было въ обычаѣ у дѣтей ихъ семьи относительно отцовъ. Также часто, благодаря привычкѣ, какъ и благодаря болѣзни, говоритъ Аристотель {Поученіе Никомаку, VII, 6.}, женщины вырываютъ у себя волосы, грызутъ кости, ѣдятъ древесный уголь и землю.

    Законы совѣсти, которые по нашимъ словамъ родятся естественнымъ путемъ, вытекаютъ изъ привычки; такъ какъ всякій, чувствуя внутреннее уваженіе къ мнѣніямъ и обычаямъ одобреннымъ и принятымъ кругомъ него, не можетъ отказаться отъ нихъ безъ угрызеній совѣсти, ни повиноваться имъ, не получая похвалы. Когда Критяне въ прежнее время хотѣли проклясть кого нибудь, они молили боговъ склонить его къ какой нибудь дурной привычкѣ {Валерій Максимъ,VII, 2; стр. 16.}. Но самое главное дѣйствіе ея власти то, что она настолько овладѣваетъ нами, и присвоиваетъ себѣ наши права, что мы едва въ состояніи освободиться отъ нея, и углубиться въ самихъ себя, чтобы поразмыслить, пообдумать ея повелѣніе. И потому, что мы всасываемъ ее съ молокомъ нашей матери, и оттого, что міръ представляется намъ на первый взглядъ въ такомъ видѣ, какъ будто мы рождены подъ условіемъ слѣдовать этому порядку вещей; и обычныя воззрѣнія, которыя въ ходу кругомъ васъ, и которыми пропитаны наши души, — кажутся намъ самыми естественными и общепринятыми: изъ чего вытекаетъ, что считаютъ за предѣлами разума тэ, что находится за предѣлами обычая; и одинъ Богъ знаетъ насколько это въ большинствѣ случаенъ безразсудно.. Если бы, подобно намъ, которые слѣдуя тому-же считаютъ смертельнымъ давать ребенку сосать въ первый-же день; гдѣ на отцахъ лежитъ обязанность наказывать дѣтей мужскаго пола; а наказаніемъ служитъ — коптить ихъ привязанными за ноги; гдѣ обрѣзаютъ женщинъ; гдѣ ѣдятъ всевозможныя травы безъ иной предосторожности, какъ отплевываясь отъ тѣхъ, которыя имѣютъ дурной запахъ; гдѣ все открыто; и дома, хотя бы они были богаты и красивы, безъ оконъ и безъ дверей, безъ сундуковъ съ запорами; и воры вдвойнѣ тяжелѣе наказываются сравнительно съ другими мѣстами; гдѣ въ теченіе всей жизни не стригутъ волосъ, и не рѣжутъ ногтей; въ другомъ мѣстѣ стригутъ только ногти правой руки, на лѣвой же оставляютъ рости изъ доброты; гдѣ волосамъ на правой сторонѣ даютъ рости на полной свободѣ, и брѣютъ противоположную, а въ сосѣднихъ странахъ одна женщина стрижетъ волосы спереди, другая сзади, и брѣетъ противоположную сторону; гдѣ можно вполнѣ честно прижить ребенка сіи своей матерью, отцы могутъ вступать въ связь съ дочерьми, гдѣ въ собраніяхъ и пиршествахъ представляютъ другъ другу малолѣтнихъ дочерей безъ различія родства: здѣсь живутъ человѣческимъ мясомъ, тамъ даже благочестивое дѣло убивать своего отца въ извѣстномъ возрастѣ; въ другомъ мѣстѣ отцы опредѣляютъ, даже пока еще ребенокъ не появился на свѣтъ, какой долженъ быть оставленъ и выкормленъ, и какой брошенъ и убитъ; въ другомъ мѣстѣ старые мужья даютъ своихъ женъ молодымъ людямъ; а еще далѣе онѣ общи безъ грѣха. Не обычай ли далъ женщинамъ оружіе въ руки? не сражаются ли онѣ на войнѣ; гдѣ въ знакъ подчиненія нужно пожимать плечами и наклонять голову и снимать башмаки, входя къ королю въ домъ: гдѣ евнухи, которые стерегутъ монахинь, безъ носа и губъ, чтобы ихъ нельзя было любить: и священники выкалываютъ себѣ глаза, чтобы сдружится съ демонами и волшебниками и внимать ихъ прорицаніямъ; гдѣ каждый дѣлаетъ для себя божествомъ изъ того, что ему нравится: охотникъ — изъ льва или лисицы; рыбакъ — изъ извѣстной рыбы; и идоломъ ихъ становится всякій поступокъ или всякая человѣческая страсть: солнце, луна и земля — главные боги: манера клясться — дотронутся до земли, смотря на солнце; и ѣдятъ тамъ сырое мясо и рыбу; гдѣ самая страшная клятва — клясться именемъ какого нибудь умершаго человѣка, который пользовался въ странѣ хорошей славой, дотрогиваясь рукой до его могилы; ежегодные новогодніе подарки, которые король посылаетъ князьямъ и своимъ вассаламъ состоятъ всегда изъ огня; когда послѣдній принесенъ, весь старый гасится: и этимъ новымъ огнемъ народъ подвластный этому князю, долженъ запастись для себя подъ страхомъ обвиненія въ оскорбленіи величества; гдѣ, когда король, чтобы вполнѣ предаться благочестію, бросаетъ управленіе, что случается часто, его прямой наслѣдникъ обязанъ, сдѣлать тоже самое, и передаетъ право на царство третьему; гдѣ измѣняютъ образъ правленія когда этого требуютъ дѣла; низлагаютъ короля если онъ кажется хорошимъ, и замѣняютъ его старѣйшинами, которые берутъ на себя управленіе государствомъ, и иногда оставляютъ его также въ рукахъ женщины; гдѣ и мужчины и женщины обрѣзаются и потомъ крестятся; гдѣ солдатъ, который въ одномъ или нѣсколькихъ сраженіяхъ имѣлъ возможность представить своему королю семь вражескихъ головъ, дѣлается благороднымъ; гдѣ царствуетъ столь рѣдкое и противообщественное мнѣніе, что души смертны; гдѣ женщины производятъ на свѣтъ безъ жалобъ и безъ страха: гдѣ женщины на обѣихъ ногахъ носятъ башмаки изъ мѣди; и если ихъ укуситъ волкъ, онѣ изъ великодушія должны его вторично укусить; гдѣ кланяются, прикладывая палецъ къ землѣ и потомъ поднимая его къ небу; гдѣ мужчины носятъ тяжести на головѣ, женщины — на плечахъ; гдѣ посылаютъ свою кровь въ знакъ дружбы и кадятъ какъ передъ богами и передъ людьми, которыхъ они желаютъ почтить; гдѣ не только до четвертаго колѣна, но даже въ болѣе отдаленномъ, родственники не допускаются къ браку; гдѣ дѣти до четырехъ лѣтъ у кормилицы, и часто до двѣнадцати; и за собой научились это описать, каждый слыша вѣрное изрѣченіе немедленно посмотрѣлъ бы въ чемъ онъ можетъ примѣнить его къ себѣ, то каждый нашелъ бы, что послѣднее не столько острота, сколько хорошій ударъ кнута для обыкновенной глупости его сужденія; а между тѣмъ на предостереженіе истины, и на ея правила смотрятъ такъ какъ будто послѣднія относятся къ толпѣ, и никогда ко мнѣ лично; и вмѣсто того, чтобы сообразоваться съ ними въ своихъ поступкахъ, каждый храпитъ не только въ своей памяти, очень глупо и безъ всякой пользы. Но вернемся къ вліянію привычки.

    Народы, привыкшіе къ свободѣ и къ самоуправленію, считаютъ всякій другой образъ правленія чудовищнымъ и противоестественнымъ: тѣ же, которымъ нравится монархія, я дѣлаютъ то же самое; и какой бы судьба имъ не представила удобный случай для перемѣны, даже когда они съ большимъ трудомъ отдѣлались отъ докучливости властелина, они спѣшатъ поставить на его мѣсто другаго, съ такимъ же трудомъ, потому что не могутъ рѣшиться возненавидѣть тираннію. Благодаря привычкѣ, каждый доволенъ тѣмъ мѣстомъ, куда закинула его судьба; и дикарямъ Шотландіи совсѣмъ не нужна Турэнь, ни Скиѳамъ — Ѳессаліи, Дарій спросилъ однажды у нѣсколькихъ грековъ, за сколько бы они согласились принять обычай Индіи ѣсть умершихъ отцовъ (такъ какъ въ этомъ заключался ихъ обрядъ погребенія, потому что они считали, что не могли дать имъ ничего болѣе пріятнаго, какъ самихъ себя); они ему отвѣтили, что ни за что въ мірѣ не сдѣлали бы этого; когда же онъ постарался убѣдить индійцевъ бросить свой обрядъ и принять греческій, по которому тѣла отцовъ сожигались, то увидѣлъ, что послѣднимъ онъ внушалъ еще большее отвращеніе {Геродотъ III, 38.}. Всякій точно также поступаетъ, потому что привычка скрываетъ отъ насъ истинный образъ предметовъ.

    Nil adeo magnum, nec tarn mirabile quidquam

    Principio, quod non minuant mirarer omnes

    Paullatim 1).

    1) Нѣтъ ничего столь великаго, чудеснаго на первый взглядъ, на что мало по малу не начинаешь смотрѣть съ меньшимъ удивленіемъ.

    Я очень благодаренъ судьбѣ, что первый, кто воспротивился Карлу Великому, который желалъ намъ дать латинскіе императорскіе законы былъ, какъ передаютъ, одинъ гасконскій дворянинъ.

    Нѣтъ ничего болѣе дикаго, какъ видѣть народъ, у котораго. благодаря установившемуся обычаю должность судьи продается и за судебныя рѣшенія платятъ чистыми деньгами, и гдѣ въ правосудіи законъ отказываетъ тому, кому нечѣмъ заплатить, и этотъ товаръ пользуется такимъ большимъ почетомъ, что въ государствѣ образовывается на ряду съ тремя остальными сословіями духовнымъ, дворянскимъ и нисшимъ, четвертое, на обязанности котораго руководить тяжбами; сословіе это, которое наблюдаетъ за законами и пользуется высшею властью надъ жизнью и имуществомъ, составляетъ независимое цѣлое но отношенію къ дворянству: отчего появляются двойные законы, законы чести и законы правосудія, во многомъ крайне противорѣчивые: одни настолько же строго осуждаютъ снесенное изобличіе во лжи, насколько другіе отомщенное: по военнымъ правиламъ тотъ лишается чести и дворянства кто потерпитъ оскорбленіе, а по гражданскимъ кто мститъ, за него подвергается смертной казни; кто обращается къ законамъ чтобы получить удовлетвореніе за оскорбленіе, нанесенное его чести, обезчестиваетъ самого себя, а кто не обращается, того наказываетъ и караетъ законъ: и въ этихъ двухъ столь разнообразныхъ отдѣлахъ, которые однако находятся въ вѣденіи одного главы, одни управляютъ миромъ, другіе войной, одни завѣдуютъ доходами, другіе честью: однимъ досталось знаніе, другимъ добродѣтель; одни проповѣдуютъ, а на другихъ лежитъ дѣятельность; однимъ достался судъ, другимъ доблесть; однимъ разумъ, другимъ сила; однимъ длинная мантія, другимъ короткій плащъ.

    Что касается до такихъ пустыхъ предметовъ какъ одежда, кто захотѣлъ бы возвратить ее къ ее истинному назначенію, служенію тѣлу и его удобству, отчего зависитъ ея грація и первобытная благопристойность: тому бы я охотно отдалъ между прочимъ наши четвероугольные шапки и уборъ изъ плоенаго бархата съ его пестрыми украшеніями, который виситъ на головахъ нашихъ женщинъ, самые на мой взглядъ фантастичные, которые можно было только придумать!

    Однакожъ, эти соображенія не мѣшаютъ умному человѣку слѣдовать по общепринятому пути {Эти же мысли находимъ въ кн. III гл. 3.} и наоборотъ, мнѣ кажется, что всѣ странные, своеобразные пріемы проистекаютъ скорѣе отъ безумія или тщеславной напыщенности, чѣмъ отъ истиннаго разума; мудрецъ долженъ внутри освободить свою душу отъ стѣсненія, и дать ей возможность и власть свободно разсуждать обо всемъ; чтоже касается до внѣшности, онъ долженъ всецѣло слѣдовать установленнымъ пріемамъ и формамъ. Обществу нѣтъ дѣла до нашихъ мыслей; но остальное, какъ напримѣръ наши дѣйствія, нашъ трудъ, нашу судьбу и нашу жизнь нужно предоставлять и отдавать ихъ на служеніе ему, и подчиняться общепринятымъ мнѣніямъ: подобно великому Сократу, который отказался спасти свою жизнь при помощи неповиновенія властямъ, властямъ крайне несправедливымъ и неправеднымъ, такъ какъ это правило изъ правилъ, общій законъ законовъ, что всякій соблюдаетъ законы той страны гдѣ живетъ:

    Νόμοιςπεσϑαι τοσινγχώριας καλν 1).

    1) Il est beau d’obéir а lois de son pays. Excepta ex tragoed graecis hug. Grotio intcrp. 1626, 4.

    Вотъ еще замѣчаніе другого рода. Очень сомнительно такая ли большая выгода отъ перемѣны дѣйствующаго закона, какой бы онъ ни былъ, чѣмъ сколько зла отъ измѣненія его: потому что государственное устройство подобно зданію, состоящему изъ различныхъ частей и которыя соединены между собой такимъ образомъ, что невозможно тронуть одну, безъ того чтобы это не отразилось на всемъ строеніи. Законодатель Туріеновъ {Діодоръ Сицилійскій XII 24.} повелѣлъ, чтобы тотъ, кто захотѣлъ бы отмѣнитъ одинъ изъ старыхъ законовъ, или издать новый, явился бы передъ народомъ съ веревкой на шеѣ; для того чтобы онъ былъ немедленно удавленъ, если новизна не будетъ одобрена каждымъ; а законодатель Спартанцевъ положилъ всю жизнь на то, чтобы заставить своихъ согражданъ дать ему твердое обѣщаніе не нарушать ни одно изъ его повелѣній {Плутархъ, Ликурга ч. 22.}. Эфоръ, который такъ сурово отрѣзалъ двѣ струны прибавленные Фриніемъ къ музыкальному инструменту, отнюдь не смущается тѣмъ, что аккордъ оттого полнѣе или выше; для осужденія ихъ ему довольно того, что это измѣненіе стариннаго пріема. Это то именно означалъ заржавленный мечъ правосудія въ Марселѣ {Валерій Максимъ II 6, 7.}.

    Мнѣ опротивила новизна, какой бы образъ она не носила, и въ этомъ отношеніи я правъ, такъ какъ я видѣлъ очень вредныя послѣдствія ея: новизна, которая насъ притѣсняетъ уже столько лѣтъ {Двадцать пять или тридцать лѣтъ. Вар. изд. 1588 in—4.}, до многаго еще не коснулась; но повидимому можно сказать, что она случайно все произвела и породила даже бѣдствіе и разореніе, которыя съ тѣхъ поръ настали безъ ея вѣдома, и къ ея собственному вреду: во всемъ этомъ она должно себя самою винить Heu! patior telis vulnera facta meis! {Ахъ, раны отъ которыхъ я страдаю нанесены собственнымъ оружіемъ. Овидій Epist. Phyllidis Demophoonti v. 48.}.

    Тѣ, которые приводятъ государство въ движеніе легко первые увлечены въ его паденіи; плоды смуты никогда не достаются тому, кто ее возбудилъ; онъ волнуетъ и мутитъ воду для другихъ рыбаковъ. Такъ какъ основы этой монархіи и этого громаднаго зданія были поколеблены и расшатаны именно въ старости, то онѣ даютъ свободный доступъ для такихъ разрушительныхъ силъ; королевскому величеству труднѣе спуститься съ вершины на середину, чѣмъ броситься съ середины внизъ. Но если изобрѣтатели болѣе вредны, подражатели болѣе порочны слѣдовать примѣрамъ, все зло и всю гнусность которыхъ они познали и за которыя они же сами наказали ихъ и если существуетъ какая нибудь степень чести даже въ томъ, чтобы дѣлать зло, послѣдніе должны предоставить первымъ славу изобрѣтательности и мужество перваго усилія. Всѣ самые разнообразные новые пороки удачно черпаютъ изъ этого главнаго обильнаго источника образцы и образы для колебанія нашего государственнаго устройства: изъ нашихъ законовъ даже написанныхъ для противодѣйствія этому новому злу, выносятъ первое знакомство и оправданіе для всякаго рода дурныхъ поступковъ; у насъ случается тоже, что Фукидидъ {Книга III, гл. 52.} говоритъ о гражданскихъ войнъ своего времени; что въ угоду общественнымъ порокамъ ихъ крестили новыми именами, которыя были болѣе пріятны для ихъ оправданія, ослабляя и смягчая ихъ настоящія названія: а между тѣмъ какъ бы для исправленія нашей совѣсти и нашей вѣры! honesta oratio est {Предлогъ честенъ. Теренцій Андр. д., I сц. 1, ст. 114.}. Но и самый лучшій предлогъ для новизны представляетъ большія опасности: adeo nihil motum et antiquo, pro babile est! {Настолько вѣрно, что ничего не должно трогать изъ древности, Титъ Лив. XXXVI 54.} Мнѣ же кажется, говоря откровенно, что это большая самонадѣянность и сильная любовь къ самому себѣ цѣнить свои собственныя мнѣнія такъ высоко, чтобы для упроченія ихъ нужно было нарушать общественное спокойствіе, вводить столько неизбѣжныхъ золъ, и такое ужасное развращеніе нравовъ, послѣдствіе гражданскихъ войнъ, и перемѣны въ управленіи такихъ важныхъ дѣлъ и вводить это въ собственную страну. Развѣ это разумно распространять столько извѣстныхъ и завѣдомыхъ пороковъ, чтобы бороться съ спорными и невѣрными заблужденіями? есть-ли порокъ хуже того, который оскорбляетъ собственную совѣсть и естественное познаніе? Сенатъ осмѣлился дать вмѣсто удовлетворенія слѣдующую отговорку въ спорѣ между нимъ и народомъ относительно отправленія обрядовъ его религіи ad deos id magis, quam ad se, pertinere, ipsos visuros ne sacra sua polluantur {Это касается болѣе боговъ, нежели ихъ самихъ, они сами подумаютъ о томъ, чтобы ихъ культъ не былъ оскверненъ. Титъ Ливій X 6.}: согласно тому что отвѣтилъ Дельфійцамъ, которые опасались нашествія Персовъ, оракулъ во время Медійской войны: они спросили боговъ что имъ было дѣлать съ священнымъ сокровищемъ храма, спрятать его или унести: онъ имъ отвѣтилъ, чтобы они ничего не трогали, чтобы они думали о себѣ; что онъ былъ въ состояніи позаботиться о томъ что ему принадлежало {Геродотъ, VIII. 88.}.

    Христіанская религія имѣетъ всѣ признаки высочайшей правды и пользы, но ни одного болѣе очевиднаго, какъ строгое повелѣніе слушаться властей и поддерживать порядокъ. Какой чудный примѣръ оставила намъ божественная мудрость, которая для спасенія рода человѣческаго и для достиженія славной побѣды надъ смертью и грѣхомъ захотѣла исполнить это не иначе, какъ повинуясь нашему политическому строю, и несправедливымъ нашимъ правиламъ и обычаямъ, допустивъ пролитіе неповинной крови столькихъ любимыхъ учениковъ, и ожидая долгіе годы пока созрѣетъ этотъ безцѣнный плодъ!

    Многое можно сказать, сравнивая поведеніе того, кто слѣдуетъ порядку и законамъ своей страны, и того, кто стремится управлять и измѣнять ихъ: первый приводитъ въ свое оправданіе простоту, послушаніе и примѣръ; чтобы онъ ни сдѣлалъ, это не можетъ быть съ злымъ умысломъ; это въ крайнемъ случаѣ злополучіе: quis est enim, quem non nioveat clarissimis monumentis testata consignata que antiquitas? {Потому что есть ли кто нибудь, кого бы не тронули блестящіе памятники, которые оставила и сохранила древность. Циц. de Divin I, 40.} не говоря уже о томъ, что говоритъ Изократъ {Рѣчь къ Никоклесу ст. 21.}, что несовершенство болѣе причастно умѣренности, нежели излишеству другой въ несравненно болѣе трудномъ положеніи; такъ какъ кто берется выбирать и измѣнять, тотъ присваиваетъ себѣ власть рѣшать и долженъ ручаться, что недостатки есть въ томъ, что онъ изгоняетъ, и польза отъ того, что онъ вводитъ.

    Это столь простое соображеніе утвердило меня въ моихъ мысляхъ, и сдержало даже мою болѣе отважную юность, отъ того, чтобы не взвалить себѣ на плечи столь тяжелую ношу, какъ брать на свою отвѣтственность такую важную науку, и осмѣливаться дѣлать здѣсь то, что въ здравомъ разсудкѣ, я не могъ бы дерзать въ самой легкой изъ тѣхъ, съ которыми меня познакомили, и гдѣ смѣлость сужденій не приноситъ вреда, потому что мнѣ казалось очень не справедливымъ желать подчинить непоколебимыя общественныя учрежденія и обычаи непостоянству частной мечты (частный разумъ имѣетъ только частную власть) и предпринимать относительно божественныхъ законовъ то, что ни одно правительство не потерпѣло бы въ гражданскихъ; съ которыми однакожъ хотя человѣческій разумъ имѣетъ больше сношеній, но все же первые верховные судьи надъ ихъ судьями, и высшее знаніе заключается въ томъ, чтобы объяснить и расширить употребленіе ихъ, а не искажать и дѣлать тутъ нововведеніе. Если иногда божественное Провидѣніе переступало правила, къ которымъ оно насъ по необходимости приневолило, то это не для того, чтобы избавить насъ отъ нихъ: это ударъ его божественной руки, которымъ мы не подражать должны, но передъ которыми должны преклониться; примѣры необычайные и на нихъ лежитъ особенная ясная печать, изъ разряда чудесъ, посылаемыхъ намъ въ доказательство его всемогущества, свыше нашихъ способностей и силъ, стараться подражать имъ было бы безуміемъ и нечестіемъ, и мы по слѣдовать, но созерцать на нихъ должны съ удивленіемъ, дѣяніе его рукъ, а не нашихъ. Котта очень вѣрно возражаетъ: Qaum de religione agitur, Ti Coruncanium, P. Scipionem, P. Scaevolam, pontifices maximus, non Zenonem ant Cleanthem, ant Chrysippum sequor {Когда дѣло касается религіи: я слѣдую Тив. Карунканію, П. Сципіону, П. Сцеволѣ высшимъ первосвященникамъ, а не Зенону Клеанту или Хризиппію. Цицю de Nat. deor. III 2.}. Одному Богу извѣстно сколько въ нашей настоящей распрѣ, откуда можно безъ ущерба выкинуть и снова вставить сотни статей, великихъ и глубокихъ статей, такихъ личностей, которые могутъ похвалиться тѣмъ, что они достаточно изслѣдовали доводы и основанія одной и другой стороны. Это число, если только оно можетъ составить число, не имѣло бы большой возможности насъ смущать. Но вся эта другая толпа нуда устремляется она? подъ какимъ знаменемъ бросается она въ сторону? Съ этимъ случается тоже, что и съ слабыми, некстати данными лѣкарствами; дурные соки, которые она хотѣла изгнать изъ насъ, только возбуждены, раздражены и распалены споромъ, и такимъ образомъ остались внутри насъ; она не съумѣла насъ очистить благодаря своей слабости, а между тѣмъ насъ ослабила; такимъ образомъ, мы не можемъ освободиться отъ нея, и это средство приноситъ намъ одни длинныя и внутреннія страданія.

    Такъ судьба сохраняя всегда свою власть надъ нашими разсужденіями, представляетъ намъ иногда необходимость такой неотложной, что законы должны ей дать какое нибудь мѣсто и это опасное обязательство и вмѣстѣ съ тѣмъ неравенство, когда противясь, распространенію новизны, которая насильно вкралась, обуздывать себя во всемъ и вездѣ и поступать согласно закону съ тѣми, которые свободны на всѣ четыре стороны, которымъ все позволено, что можетъ служить для достиженія ихъ цѣли, и для которыхъ нѣтъ иныхъ повелѣній, иныхъ законовъ, кромѣ собственной выгоды.

    Adi tum nocendi perfido praestat fides {Сдержать слово это диті. вѣроломному воиможігості. войти, чтобы принести вредъ. Сенека Эдипъ, д. III ст. 686.}, тѣмъ болѣе, что обыкновенный порядокъ въ государствѣ, которое здорово не имѣетъ въ виду такихъ странныхъ случайностей; онъ предполагаетъ, что это тѣло, главные члены и части котораго находятся въ связи и съ общаго согласія повинуются: и слѣдуютъ его повелѣніямъ. Поступать по закону тяжело, стѣснительно, для увлеченій нѣтъ мѣста, и оно не можетъ идти пара;:пѣ съ необузданнымъ и безчиннымъ поведеніемъ.

    Извѣстно, что двухъ великихъ людей Катона и Октавія упрекали въ томъ, что но время Гражданскихъ войнъ перваго съ Цезаремъ, втораго съ Силлой, они предпочли скорѣе довести свою родину до бѣдственнаго положенія, чѣмъ спасти ее въ ущербъ законамъ и что-либо измѣнить: такъ какъ, по правдѣ говоря въ такой послѣдней крайности, гдѣ только бы удержаться, пожалуй разумнѣе склонить голову и получить легкій ударъ, нежели упорствуя вопреки всякой возможности что-либо сохранить, дать еще насилію случай нее попрать ногами, и лучше было бы заставить законы желать то, что они могутъ, разъ они не могутъ то, что хотятъ. Такъ сдѣлалъ тотъ, кто приказалъ имъ спать впродолженіи двадцати четырехъ часовъ {Агезилай.} и тотъ кто вычеркнулъ на этотъ разъ день изъ календаря {Александръ Великій.}, наконецъ еще другой, изъ іюня сдѣлавшій май мѣсяцъ. Даже Спартанцы такіе строгіе блюстители постановленій своей страны стѣсненные закономъ, который запрещалъ два раза выбирать въ адмиралы одну и туже личность, и съ другой стороны такъ какъ ихъ дѣла настоятельно требовали, чтобы Лизандръ снова взялъ на себя эту должность, правда сдѣлали нѣкоего Аракуса адмираломъ, но Лизандра главнымъ начальникомъ флота и благодаря этой же уловкѣ, одинъ изъ ихъ пословъ отправленный къ Аѳинянамъ для того, чтобы добиться отмѣны какого то постановленія, и Периклъ ссылаясь ему на то, что запрещено было снимать таблицу, гдѣ законъ былъ разъ начертанъ, тотъ посовѣтовалъ ему только перевернуть ее, потому что это запрещено не было. За это то хвалитъ у Плутархъ Филопомена, который рожденный повелѣвать, умѣлъ нетолько повелѣвать согласно законамъ, но подчинялся самимъ законамъ, когда того требовала общественная необходимость.

    ГЛАВА XXIII.
    Различныя событія того же рода.
    [править]

    Яковъ Амво духовникъ короля разсказалъ мнѣ однажды слѣдующее, которое дѣлаетъ честь одному изъ нашихъ принцевъ (и нашъ онъ былъ, но справедливости, хотя и иностраннаго происхожденія {Герцогъ Гизъ, прозванный le Balafré.}, а именно, что во время нашихъ первыхъ смутъ, при осадѣ Руана {Въ 1562 г.}, вышеназванный герцогъ, извѣщенный вдовствующей королевой о покушеніи, которое замышляли противъ его жизни, и въ особенности узнавъ, благодаря письмамъ, что руководить имъ долженъ былъ одинъ анжевинскій или манскій дворянинъ, посѣщавшій тогда, обыкновенно, ради этой цѣли герцога, ни съ кѣмъ не подѣлился этимъ; но гуляя на слѣдующій день по горѣ Св. Екатерины, откуда мы были по Руану (такъ какъ это было во время осады его), вмѣстѣ съ вышеназваннымъ духовникомъ и другимъ епископомъ, онъ увидалъ того самаго дворянина, на котораго обратили его вниманіе, и велѣлъ его позвать. Когда послѣдній приблизился, герцогъ сказалъ ему слѣдующее: „Милостивый государь такой-то день, вы вѣрно догадываетесь, что я отъ васъ хочу, и ваше лицо доказываетъ это. Вамъ нечего болѣе скрывать отъ меня, такъ какъ я на столько знаю ваше намѣреніе, что вы ухудшили бы только свое положеніе, пытаясь скрыть это. Вы очень хорошо знаете, такую-то и такую вещь, (что составляло самую существенную часть въ этомъ заговорѣ). Не медлите, подъ опасеніемъ смертной казни открыть мнѣ все дѣло, дѣло какъ оно есть“. Когда этотъ, несчастный, увидалъ, что онъ пойманъ и уличенъ (такъ какъ все было раскрыто королевѣ однимъ изъ участниковъ), ему оставалось только сложить, руки и просить герцога, къ ногамъ котораго онъ захотѣлъ броситься, о пощадѣ и милосердіи: но послѣдній остановилъ его, продолжая такъ свою рѣчь {Все это находится въ книгѣ подъ заглавіемъ Судьба Двора, составленная Дамартэнъ, прежнимъ придворнымъ въ царствованіе Генриха II, кн. III, стр. 189. Костъ.}: „Подойдите сюда; развѣ я васъ раньше чѣмъ нибудь оскорбилъ? обидѣлъ ли кого нибудь изъ вашихъ особенной ненавистью? Нѣтъ еще трехъ недѣль съ тѣхъ поръ, какъ я васъ знаю; какая причина могла побудить васъ посягать на мою жизнь?“ Послѣдній дрожащимъ голосомъ отвѣтилъ, „что повода къ тому не было никакого, но что интересъ общаго дѣла его партіи принудилъ его къ этому и нѣкоторые убѣдили его, что это будетъ даже вполнѣ благочестивое дѣло истребить, какимъ бы то ни было способомъ, такого могущественнаго врага ихъ церкви“. „Я же, — продолжалъ герцогъ — хочу вамъ показать на сколько религія, которой я держусь болѣе кротка нежели та, которую вы исповѣдуете. Ваша внушила вамъ меня убить, не выслушавъ меня, не получивъ отъ меня никакого оскорбленія, а моя повелѣваетъ мнѣ васъ простить, такъ какъ я вполнѣ убѣжденъ, что вы, желая меня убить, сумасшедшій {Des dieux que nous servons connais la difference: Les tiens t’ont comandê le meurtre et la sengcance. Et le mien, quand ton bras vient de m’assassiner. М’ordonne de te plaindre et de te pardonnére, Voltaire Alzire.}. Уходите, удалитесь, чтобы я васъ болѣе тутъ не видалъ; и если вы умны, берите впредь совѣтниками въ своихъ предпріятіяхъ людей болѣе честныхъ нежели эти“.

    Императоръ Августъ {См. Сенека, въ его разсужденіи о милосердіи, откуда этотъ разсказъ перенесенъ слово въ слово. Подражаніе этому Корнеля знакомо всѣмъ I, 9.}, находясь въ Галліи получилъ увѣдомленіе о заговорѣ, которое замышлялъ Л. Цинна: онъ рѣшился отомстить за это, и для этой цѣли на слѣдующій день созвалъ совѣтъ изъ своихъ друзей Но послѣднюю ночь онъ провелъ очень тревожно, размышляя о томъ, что ему нужно было предать смерти юношу изъ хорошей семьи, племянника великаго Помпея, и сѣтуя на это онъ началъ громко разсуждать: „Какъ, говоритъ онъ, неужели я дѣйствительно долженъ оставаться въ тревогѣ и безпокойствѣ, и позволить въ это же время убійцѣ расхаживать на свободѣ. Уйдетъ ли онъ безъ наказанія, угрожая моей головѣ, которая осталась цѣла послѣ столькихъ гражданскихъ войнъ, послѣ столькихъ битвъ на сушѣ и на морѣ {Я не знаю, какъ могъ такъ грубо лгать передъ самимъ собой Августъ, онъ, который хорошо зналъ, въ чемъ состояла его храбрость. Серванъ.}, послѣ того, наконецъ, какъ я водворилъ всеобщій миръ на землѣ? Неужели онъ будетъ прощенъ, рѣшившись не только убить меня, но и принести въ жертву?“ такъ какъ, согласно заговору, его должны были заколоть во время совершенія какого нибудь жертвоприношенія Затѣмъ, успокоившись немного, онъ продолжалъ еще болѣе громкимъ голосомъ: „Зачѣмъ ты живешь, если столькимъ людямъ нужна твоя смерть? Неужели не будетъ конца твоимъ жестокостямъ и твоей мстительности? Стоить ли твоя жизнь того, чтобы дѣлать столько вреда для сохраненія ея?“ Ливія, жена его, видя его томленіе: „А совѣтъ женщинъ будетъ ли принятъ? — сказала она ему: — сдѣлай то, что дѣлаютъ врачи; когда обыкновенныя лѣкарства не могутъ помочь, они пробуютъ противоположныя. Строгостью ты до сихъ поръ ничего не выигралъ; Лепидъ послѣдовалъ за Сальвиніемъ, Мурена за Лепидомъ; Кэто за Муреномъ; Эгнатій за Кэто: попробуй, помогутъ ли тебѣ кротость и милосердіе. Цинна уличенъ, прости ему; отнынѣ онъ не будетъ болѣе въ силахъ тебѣ вредить, и будетъ полезенъ для твоей славы“. Августъ былъ очень доволенъ найти въ своемъ гнѣвѣ заступника; и, поблагодаривъ жену, и отказавъ своимъ друзьямъ, которыхъ онъ созвалъ на совѣтъ, приказалъ позвать къ себѣ одного Цинну; удаливъ всѣхъ, и велѣвъ подать Циннѣ кресло, онъ обратился къ нему съ такой рѣчью: Во первыхъ, я прошу тебя Цинна спокойно выслушать меня; не перебивай мои слова: я тебѣ дамъ время и досугъ отвѣчать. Ты знаешь Цинна, что взявъ тебя изъ вражескаго лагеря, я тебя не только не сдѣлалъ своимъ врагомъ, но хотя ты и родился такимъ, я тебя спасъ, я тебѣ отдалъ все твое имущество, и сдѣлалъ такимъ достаточнымъ и состоятельнымъ, что побѣдители завидуютъ положенію побѣжденнаго. Должность жреца, которую ты у меня просилъ, я тебѣ даровалъ, отказавъ другимъ, отцы которыхъ всегда сражались со мной. Меня, оказавшему тебѣ столько услугъ, ты задумалъ убить». На что, такъ какъ Цинна воскликнулъ, что отъ него была далека подобная мысль; «Ты не держишь Цинна того, что ты мнѣ обѣщалъ, продолжалъ Августъ, ты увѣрилъ меня, что я не буду прерванъ. Да, ты задумалъ меня убить, въ такомъ-то мѣстѣ, въ такой-то день, въ такомъ-то обществѣ, и такимъ-то образомъ». И видя, что послѣдній остолбенѣлъ при этихъ словахъ, и безмолствовалъ, не для того, чтобы сдержать слово молчать, но вслѣдствіе упрековъ своей совѣсти: "Зачѣмъ, — прибавилъ онъ, — дѣлаешь ты это? Для того ли, чтобы быть императоромъ? По истинѣ, плохо стоитъ съ общественнымъ дѣломъ, если только я мѣшаю тебѣ достичь власти. Ты не можешь даже защитить свой домъ, и потерялъ недавно тяжбу, по милости одного простого вольноотпущенника. Какъ? неужели ты не имѣешь ни средствъ, ни власти для чего бы то ни было другого, какъ только для того чтобы замышлять противъ Цезаря? Я отказываюсь отъ сапа императора, если только я одинъ мѣшаю твоимъ надеждамъ. Ты думаешь, что Павелъ, что Фабій, что Коссена и Сервильяпъ всѣ благородныя, благородныя не только по имени, по которые благодаря добродѣтели своей, дѣлаютъ честь своему дворянству и тебя любятъ. Послѣ нѣсколькихъ другихъ замѣчаній (такъ какъ онъ говорилъ съ нимъ цѣлыхъ два часа): «Иди же, сказалъ онъ ему, я тебѣ дарю жизнь Цинна измѣннику и убійцѣ, какъ прежде я даровалъ ее тебѣ врагу; пусть съ этого дня установится между нами дружба; посмотримъ, кто изъ насъ двухъ, отъ болѣе чистаго сер